Анатолий Головков. «АРМЕНИЯ»

(Размер шрифта можно увеличить, нажав на Ctrl + знак «плюс»)
Привольно мне жилось на Малой Бронной. В девятиметровке, похожей на кубрик буксира. Гости прозвали ее «фрегатом».
В соответствии с гонорарами, не все магазины были по карману.
Например, «Елисеевский».
Зато напротив него — приветливое заведение, в котором давали деликатесы, которые «Елисею» и не снились.
Уже при входе в зал кружилась голова — копченка, едрёныть, сыры не засижены, и какие сыры! Варенья всяческие! А если придешь с утра, то и теплый мандельштамовский лаваш.
«Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,
Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.
И почему-то мне начало утро армянское сниться;
Думал — возьму посмотрю, как живет в Эривани синица…»
Жене Лещинской Евгения Лещинская запомнился «божественный, уже замаринованный шашлык — хоровац, кюфта, долма свежайшие. Как будто чья-то армянская бабушка ждала прихода гостей и всё это только что слепила».
Другие вспоминают неземной запах свежемолотого кофе — какого нынче нет уже и на Мясницкой.
И как несправедливо у «Армении» отобрали и снесли отдел соков — ради подземного перехода на Пушкинской. Там был чудесный потолок с лепниной, лозы винограда.
Даже после ужина в ресторане Дома актера мы — иногда с Сашей Абдуловым, — переходили Горького («переход через Сиваш») и заваливались в «Армению». Ему требовалось снарядиться провизией и вином — для встречи друзей-актеров, которые освобождались после спектакля.
А над «Арменией» снимали квартиру мои друзья, Маша Слоним и актер ЦДТ Серега Шкаликов, который пел Маше серенады под балконом. Не знаю, как дама сердца, но менты относились к Серегиной гитаре с пониманием.
После «Армении» можно было закатить такой ужин, что мои соседи по коммуналке (кроме будущего адвоката Андрея Муратова) запирались у себя.
А девчонки, что зависали у меня в кубрике, падали в обморок. Они просто раньше не знали, что так можно.
Стоило лишь завернуть в лаваш кусок сыра — я обожал Лори, но ничуть не хуже Алашкерт, Чанах, Ехегнадзор! А Чечил! Туда же зелень кинзы, чуточку пряностей, и закуска готова.
Острейшим ножом я нарезал суджук и бастурму, такую, что сквозь ломтики можно было смотреть на абажур. И лилось в бокалы вино.
Не было только хаша. А как же славно было в Спитаке (еще до землетрясения) быть разбуженным на заре, и люди собирались вокруг стола, где разливали дымящийся…
Отчего мы так привязаны к некоторым местам и не можем забыть их даже в долгой разлуке, в другой стране?
В конечном счете, не из-за улицы, ставшей Тверской.
Не из-за еды, которая казалось нереальной.
А благодаря юности, которую невозможно прожить дважды — как и войти в Москва-реку.
May be an image of street
Share
Статья просматривалась 97 раз(а)

3 comments for “Анатолий Головков. «АРМЕНИЯ»

  1. Виктор (Бруклайн)
    10 октября 2021 at 16:03

    Анатолий Головков. «АРМЕНИЯ»

    Привольно мне жилось на Малой Бронной. В девятиметровке, похожей на кубрик буксира. Гости прозвали ее «фрегатом».
    В соответствии с гонорарами, не все магазины были по карману.
    Например, «Елисеевский».
    Зато напротив него — приветливое заведение, в котором давали деликатесы, которые «Елисею» и не снились.
    Уже при входе в зал кружилась голова — копченка, едрёныть, сыры не засижены, и какие сыры! Варенья всяческие! А если придешь с утра, то и теплый мандельштамовский лаваш.
    «Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,
    Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.
    И почему-то мне начало утро армянское сниться;
    Думал — возьму посмотрю, как живет в Эривани синица…»

    Читать дальше в блоге.

    • Александр Биргер
      11 октября 2021 at 2:16

      https://ridero.ru/books/sinkopa_1/freeText
      Бесплатный фрагмент – Синкопа. Анатолий Головков
      * * *
      Прошлое не награда,
      темная сторона,
      колкая как опилки,
      сон,
               западня,
                               засада,
      капля из винной бутылки,
      выцеженной со дна.
      В полуреальном мире,
      стёртом в медь пятака,
      помнит сама рука:
      Зориным —
                          три звонка,
      а Рубинштейнам, —
                                      четыре.
      Мне ничего не надо,
      кроме камней и солнца,
      гарусных вымпелов града,
      звонницы под оконцем.
      Можно щенячьим взглядом
      их провожать, пока
      тех, которые рядом,
      не унесет река.
      Пойма вечного лета,
      скомканные берега.
      Полдень,
                   пастель,
                               «Риголетто»
      . . .
      Век прожит наотмашь, на вырост,
      какой, не заметил никто.
      Полковники в летнюю сырость
      меняли шинель на пальто,
      мятежную длили погодку,
      прогулку с напалмом в Кабул,
      живую посольскую водку,
      кровавый гвардейский загул.
      У них ничего не случилось.
      И шансы, как гильзы, равны.
      Кто загодя сдался на милость,
      отпущены и прощены.
      Случилось, случилось, случилось!
      Пророка в отечестве нет.
      Утопия не получилась,
      оставлен последний завет,
      непрочный, как мост под ногами,
      он в памяти вечно храним
      судьбой и двумя берегами,
      где мы в ожиданье стоим.
      ***
      Тбилиси

      В городе и сумрачно, и гулко.
      Из раскрытой двери на балкон
      бьется над Метехским переулком
      фортепиано звонкий обертон.
      Времени срывает паутину,
      возвращает прежнее житье,
      желтое стекло бенедиктина,
      черное молчание твое.
      Но когда закончится соната,
      грелка, чай в холодную кровать, —
      между обретеньем и утратой
      ничего не стоит вспоминать.
      . . . .

    • Soplemennik
      11 октября 2021 at 3:27

      Превосходные воспоминания.
      Одно «но».
      По-моему, закупать деликатесы в «Армении» оказывалось дороже, чем в «Елисеевском».

Добавить комментарий