Олег Юрьев. Поэт вспоминания (немного о Евгении Рейне и его стихотворении «В Павловском парке»)

А.А. Ахматовой

В Павловском парке снова лежит зима,

и опускается занавес синема.

кончен сеанс, и пора по домам, домам,

кто-то оплывший снежок разломил пополам.

снова из Царского поезд застрял в снегах,

падает ласково нежный вечерний прах,

и в карамельном огне снова скользит каток,

снова торгует водой ледяной лоток.

сколько не видел я этого?

Двадцать, пятнадцать лет,

думал — ушло, прошло,

но отыскался след.

вот на платформе под грохот товарняка

жду электричку последнюю — будет наверняка.

вон у ограды с первой стою женой,

все остальные рядом стоят со мной.

ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь,

смотришь с опаской на будущую любовь —

как хороша она в вязаном шлеме своем, —

будет вам время, останетесь вы вдвоем.

ты, моя пигалица, щебечущая кое-как,

вечный в словах пустяк, а в голове сквозняк.

Что ты там видишь за павловской пеленой —

будни и праздники, понедельничный выходной?

ты, настороженный, рыжий, узлом завязавший шарф, —

что бы там ни было — ты справедлив и прав!

смотрит в затылок твой пристально аполлон,

ты уже вытянул свой золотой талон.

ты, мой брюнетик, растерзанный ангелок,

что же? Приветик. Но истинный путь далек.

Через столицы к окраинному шоссе.

Надо проститься. а ну, подходите все!

глянем на Павла, что палкой грозит, курнос.

Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось!

слезы, угрозы, разграбленные сердца,

прозы помарки и зимних цветов пыльца.

Чашечка кофе и международный билет —

мы не увидимся, о, не надейтесь, нет!

ты, моя бедная, в новом пальто чудном —

что же мне делать? Упасть на снега ничком?

в этом сугробе завыть, закричать, запеть?

Не остановитесь. все уже будет впредь.

Падают хлопья на твой смоляной завиток —

я-то все вижу, хоть я негодяй, игрок.

кости смешаю, сожму ледяной стакан,

брошу, узнаю, что я проиграл, болван,

взор твой полночный и родинку на плече —

я не нарочно, а так, второпях, вообще.

в Павловском парке толпится девятка муз,

слезы глотает твой первый, неверный муж.

в Павловском парке вечно лежит зима,

падает занавес, кончено синема.

вот я вбегаю в последний пустой вагон,

лишь милицейский поблескивает погон.

сядь со мной рядом, бери, закури, дружок, —

над Ленинградом кто-то пожар зажег, —

тусклого пламени — время сжигает все,

только на знамени Бог сохраняет все.

Евгений Рейн. «В Павловском парке»

 

1

Рейн, кажется, как родился, так и заговорил стихами.

Точнее, следует полагать, закричал, заголосил, захрипел — оказалось, это стихи. Ни базовая интонация, ни средняя густота звука, ни две-три опорные гласные этого уже с лишком восьмидесятилетнего голошения никак или почти никак не изменились, что, вероятно, связано с рейновской звериной органичностью, — органичностью, о которой наслышаны, кажется, все в литературном мире. с его абсолютной нерефлективностью. с его, в известном смысле, неизменностью, неменяемостью, «самому-себе-равностью».

Таков миф о Рейне.

Читать дальше здесь:

http://www.intelros.ru/readroom/nlo/148-2017/34570-poet-vspominaniya-nemnogo-o-evgenii-reyne-i-ego-stihotvorenii-v-pavlovskom-parke.html

Share
Статья просматривалась 225 раз(а)

1 comment for “Олег Юрьев. Поэт вспоминания (немного о Евгении Рейне и его стихотворении «В Павловском парке»)

  1. Виктор (Бруклайн)
    29 декабря 2020 at 17:34

    Олег Юрьев. Поэт вспоминания (немного о Евгении Рейне и его стихотворении «В Павловском парке»)

    В Павловском парке снова лежит зима,
    и опускается занавес синема.
    Кончен сеанс, и пора по домам, домам,
    кто-то оплывший снежок разломил пополам.
    Снова из Царского поезд застрял в снегах,
    падает ласково нежный вечерний прах,
    и в карамельном огне снова скользит каток,
    снова торгует водой ледяной лоток.
    Сколько не видел я этого?
    Двадцать, пятнадцать лет,
    думал — ушло, прошло,
    но отыскался след.
    Вот на платформе под грохот товарняка
    жду электричку последнюю — будет наверняка.
    Вон у ограды с первой стою женой,
    все остальные рядом стоят со мной.
    Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь,
    смотришь с опаской на будущую любовь —
    как хороша она в вязаном шлеме своем, —
    будет вам время, останетесь вы вдвоем.
    Ты, моя пигалица, щебечущая кое-как,
    вечный в словах пустяк, а в голове сквозняк.
    Что ты там видишь за павловской пеленой —
    будни и праздники, понедельничный выходной?
    Ты, настороженный, рыжий, узлом завязавший шарф, —
    что бы там ни было — ты справедлив и прав!
    Смотрит в затылок твой пристально Аполлон,
    ты уже вытянул свой золотой талон.
    Ты, мой брюнетик, растерзанный ангелок,
    что же? Приветик. Но истинный путь далек.
    Через столицы к окраинному шоссе.
    Надо проститься. А ну, подходите все!
    Глянем на Павла, что палкой грозит, курнос.
    Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось!
    Слезы, угрозы, разграбленные сердца,
    прозы помарки и зимних цветов пыльца.
    Чашечка кофе и международный билет —
    мы не увидимся, о, не надейтесь, нет!
    Ты, моя бедная, в новом пальто чудном —
    что же мне делать? Упасть на снега ничком?
    В этом сугробе завыть, закричать, запеть?
    Не остановитесь. Все уже будет впредь.
    Падают хлопья на твой смоляной завиток —
    я-то все вижу, хоть я негодяй, игрок.
    Кости смешаю, сожму ледяной стакан,
    брошу, узнаю, что я проиграл, болван,
    взор твой полночный и родинку на плече —
    я не нарочно, а так, второпях, вообще.
    В Павловском парке толпится девятка муз,
    слезы глотает твой первый, неверный муж.
    В Павловском парке вечно лежит зима,
    падает занавес, кончено синема.
    Вот я вбегаю в последний пустой вагон,
    лишь милицейский поблескивает погон.
    Сядь со мной рядом, бери, закури, дружок, —
    над Ленинградом кто-то пожар зажег, —
    тусклого пламени — время сжигает все,
    только на знамени Бог сохраняет все.

    1

    Рейн, кажется, как родился, так и заговорил стихами.

    Точнее, следует полагать, закричал, заголосил, захрипел — оказалось, это стихи. Ни базовая интонация, ни средняя густота звука, ни две-три опорные гласные этого уже с лишком восьмидесятилетнего голошения никак или почти никак не изменились, что, вероятно, связано с рейновской звериной органичностью, — органичностью, о которой наслышаны, кажется, все в литературном мире. с его абсолютной нерефлективностью. с его, в известном смысле, неизменностью, неменяемостью, «самому-себе-равностью».

    Таков миф о Рейне.

    Читать дальше по ссылке в блоге.

Добавить комментарий