Филип Рот. Абстрактная живопись (из романа «Американская пастораль»)

Никакой выход в свет так не тяготил Шведа, как это стояние перед картинами Оркатта, созданными, как просвещал зрителей вручаемый при входе буклет, под влиянием китайской каллиграфии, но, как казалось Шведу, лишенными всякого — даже китайского — смысла. Доун в первый же раз назвала их «стимулирующими мысль»: ей они открывали совершенно неожиданную сторону личности Оркатта — его чуткую восприимчивость, никаких признаков коей она прежде не замечала. Однако у Шведа творчество Оркатта стимулировало лишь одну мысль, а именно: сколько еще необходимо постоять перед картиной, притворяясь поглощенным ее созерцанием, прежде чем двинуться к другой и притворяться дальше. Единственно, чего ему хотелось, так это наклониться и прочитать — в надежде, что они помогут, — названия, указанные на табличках около каждой картины, но когда он проделывал это — пренебрегши одергиванием Доун и ее шепотом: «Не надо читать, ты смотри на живописную манеру », — это сбивало с толку еще больше, чем сама «живописная манера». «Рисунок № 6», «Медитация № 11», «Без названия № 12», «Композиция № 16»…  ну, и что же там есть, на этой «Композиции », кроме пучка длинных бледно-серых мазков, почти сливающихся с белым фоном? Казалось, что Оркатт пытался не написать картину, а, наоборот, стереть с полотна все следы краски. Не помог и буклет, написанный молодой парой, владельцами магазина: «Мазок Оркатта несет в себе такое напряжение, что растворяет конкретные формы, а затем и сам тает, расплавленный своей энергией…» С какой стати Оркатту, неплохо знающему природу и полную драматизма историю своей страны — да еще и прекрасному теннисисту, — приспичило создавать картины, на которых не изображено ничего ? Поскольку Швед все-таки не считал его шарлатаном — зачем бы Оркатту, образованному и уверенному в себе человеку, так усердствовать ради того, чтоб морочить людям голову? — он мог какое-то время относить неприятие живописи Оркатта на счет своего невежества по части искусства. Нет-нет да и приходило в голову: «Что-то с этим парнем не так. Он чем-то страшно не удовлетворен. Чего-то ему здорово не хватает», — но потом он читал какой-нибудь буклет и снова сдавался: нечего, мол, рассуждать о том, чего не понимаешь. «И два десятилетия спустя после отъезда из Гринич-виллиджа, — гласили заключительные строки, — Оркатт не отказался от высокой цели: творить, находя собственный способ выражения глобальных тем, одна из которых — извечный вопрос нравственного выбора, определяющий все человеческое существование».

Шведу, конечно, не пришло в голову, когда он читал аннотацию, что нагромозди ты хоть гору высоких слов, их все равно не хватит для объяснения таких пустых  произведений, и говорить, что эти картины отражают вселенную, приходится именно  потому, что они не отражают ничего, и все слова иносказательно выражают только одно: что Оркатт бездарен, и, как бы ни пыжился, ему не сказать своего слова в живописи, да и ни в чем ином; а то, что он создает, узко и жестко, ибо таковы каноны, которые сковали его изначально. Шведу не приходило в голову, что он прав, что этот парень, который, посмотреть на него, живет в полном согласии с самим собой, превосходно ладит с людьми, безупречно соответствует занимаемому положению, на самом деле, возможно, давно таит в себе — и невольно выдает — одно желание: он не хочет быть в ладу,  он хочет быть в разладе,  но ему непонятно, как добиться этого. И он прибегает к единственному доступному ему средству — упорно пишет картины, о которых можно сказать, что они и на картины-то не похожи. Пожалуй, ему больше нечем утолить свою жажду оригинальности. Грустно. Но, как бы грустно это ни было, что бы Швед о художнике знал или не знал, понимал или не понимал, спрашивал или умалчивал, — все это перестало иметь значение, как только, через месяц после возвращения Доун с новым лицом из Женевы, одно из этих ребусных выражений извечных тем, определяющих человеческое существование, появилось в гостиной Лейвоу. Тогда-то и начались печали Шведа.

На полотне был пучок коричневых мазков — не тех серых, которые Оркатт старательно вымарывал в «Композиции № 16», —  и в светлом, но уже не белом фоне угадывался пурпурный цвет. Темный колорит, утверждала Доун, свидетельствует о революционном пересмотре художником своих формальных выразительных средств. Она сказала это Шведу, а он, не зная, как реагировать, да и не интересуясь особенно «формальными средствами», промямлил в ответ: «Интересно». Когда он был ребенком, в доме у них не было ни одного произведения искусства, не говоря уже о произведениях «модернового» искусства, — в его семье подобными вещами увлекались не больше, чем в семье Доун. У Дуайров висели картинки религиозного содержания, и, может быть, Доун вдруг заделалась экспертом по «формальным средствам» от тайного стыда за детство в доме, где, кроме обрамленных фотоснимков ее самой и маленького братишки, висели только литографии Девы Марии и Сердца Христова. Если эти пижоны с утонченным вкусом вывешивают у себя на стенах произведения современного искусства, что ж, значит, они появятся и на наших стенах. Мы и у себя повесим формальные средства. Так, что ли? Доун, конечно, отрицает, но уж не говорит ли в ней опять-таки ирландский комплекс?

Она приобрела картину прямо в студии Оркатта, и стоила она им половину того, что они уплатили за новорожденного Графа. Швед сказал себе: «Бог с ними, с деньгами, забудь о них — сравнил божий дар с яичницей» — и таким образом справился с собой. Но вообще он расстроился, когда увидел «Медитацию № 27»  ровно на том месте, где когда-то висел любимый им портрет Мерри, тщательно выполненный, очень похоже, пусть и с переизбытком розового цвета, изображающий здоровенькую шестилетнюю Мерри в светлых кудряшках. Портрет маслом написал для них в Нью-Хоупе один жизнерадостный пожилой джентльмен, встретивший их в своей студии в блузе и берете и не пожалевший времени, чтобы угостить их глинтвейном под рассказ о том, как он учился живописи, копируя картины в Лувре. Он шесть раз приходил к ним в дом писать сидящую за пианино Мерри и взял всего две тысячи за картину вместе  с позолоченной рамой. Но, как было сказано Шведу, поскольку Оркатт не попросил те тридцать процентов, которые им пришлось бы уплатить, если бы они купили «№ 27»  в магазине, пять тысяч — это просто даром.

Его отец, увидев новую картину на стене, спросил: «Сколько он с вас содрал?» Доун помялась: «Пять тысяч долларов». — «Дороговато для грунтовки. А что там будет?» — «Что будет?.»  — кисло спросила Доун. «Но ведь она не закончена… как я понимаю. Ведь не закончена?» — «В том-то и смысл  этой картины, что она „не закончена“, Лу», — сказала Доун. «Да? — Он еще раз взглянул. — Что ж, если этот тип соберется ее закончить, я подскажу ему, как это сделать». — «Папа, — вмешался Швед, чтобы затушить разгоравшуюся искусствоведческую дискуссию, — Доун купила ее, потому что она ей нравится». И хотя он тоже мог бы сказать художнику, как закончить картину (возможно, в тех же выражениях, что вертелись на языке у его отца), он был рад повесить все, что Доун ни купила бы у Оркатта, только потому, что она это купила.  Ирландский комплекс это или нет, но приобретение живописного полотна было еще одним признаком того, что ее желание жить пересилило желание умереть, из-за которого она дважды оказывалась в психиатрической клинике. «Картина, конечно, дерьмо, — сказал он потом отцу. — Главное, что она ее захотела. Главное, у нее снова появились желания. Ради бога, — попросил он, с удивлением чувствуя, что и сам вот-вот сорвется, хотя повод не стоил выеденного яйца, — о картине больше ни слова». И каков же Лу Лейвоу? В следующий свой приезд в Олд-Римрок он первым делом подошел к картине и громко сказал: «Знаешь, мне нравится эта вещь. К ней привыкаешь, и она начинает нравиться. Смотри, — обратился он к Доун, — кажется, что картина не доделана, а ведь на самом деле это здорово. Видишь, полосы размыты? Это он нарочно. Это искусство».

 

Share
Статья просматривалась 365 раз(а)

8 comments for “Филип Рот. Абстрактная живопись (из романа «Американская пастораль»)

  1. 23 сентября 2017 at 16:40

    Очень точно описывается ситуация в живописи — прочёл и получил удовольствие. Даже узнал для себя что-то новое — то, что нельзя смотреть на таблички с названиями картин, чтобы не выставить себя идиотом. А вот ещё одна штука: Нельзя говорить автору о его произведении «Интересно!». Это значит, что ты там ничего не понял.

  2. Инна Беленькая
    23 сентября 2017 at 16:16

    Тогда уж я у вас спрошу, чем вас заинтересовала эта книга, почему вы решили печатать отрывки из нее? Когда она была написана? И что вы можете сказать об ее авторе? Я не нашла, где вы об этом говорите. Может, пропустила аннотацию? Этот роман есть в печати, на русском?
    Вот сколько вопросов у меня появилось, а все потому, что мне понравилось то, что я прочитала.

    • Ефим Левертов
      23 сентября 2017 at 17:28

      Дорогая Инна!
      Спасибо за вопрос! Филип Рот, 1933 г.р., один из «главных» сегодняшних «еврейских» писателей Америки. Он на 15 лет моложе Сола Белоу и Бернарда Меламеда. Пишет, главным образом, о евреях, причем часто довольно нелицеприятно. Многие американские евреи очень не любят его, начиная с «грехов молодости» — романа «Прощай, Колумбус» (1950). Роман описывал жизнь еврейских семей, иногда тайную, их одержимость деньгами, показывал их действительное место в американском обществе. Рот показал, как евреи делали все, чтобы проникнуть в т. наз. высшее общество. Евреи того времени не оценили критический запал романов Рота. Вместо этого они обрушились на автора. На него были навешены этикетки самоненавистника и антисемита. В ответ Рот написал свой классический ответ под названием «Пишущий о евреях» (напечатано в журнале «Комментарий»). Отрывок из этой статьи: «Писатель не пишет беллетристику, чтобы заявить о своих принципах и убеждениях, которые надо утвердить. Беллетристика не гарантирует , что наши чувства будут уместны и чему-то соответствовать, она даже не пытается сделать это…Это не значит, что читатель или писатель не может вынести суждение о человеческом действии или не может судить о ком-либо по его делам…Не следует также прибегать к осуждению с помощью нашей рассудительности».
      В российском прокате шел фильм «Запятнанная репутация» (Николь Кидман, Энтони Хопкинс) по одному из романов Рота.
      В конечном счете, евреи «простили» Филипа Рота. Сейчас его изучают в университетах. Мне кажется, что он один из кандидатов на Нобеля.
      Рассматриваемый роман вышел недавно в «Книжниках» в серии «Проза еврейской жизни». Я начинал читать Рота уже давно, но более пристально в 2004 году, когда журнал «Корни» просил меня подготовить к печати статью Кэрол Дэвис о Филипе Роте. Статья была напечатана в №23 за 2004 год.
      Я хочу написать небольшую статью о романе «Американская пастораль» (1997), чем попытаться хоть в небольшой степени, хоть чуть-чуть оправдать прозвище «литературный критик», данное мне кем-то в Гостевой. Сейчас работаю над этим.

  3. Ефим Левертов
    23 сентября 2017 at 15:25

    Ефим, Вы видели ошибку в названии?
    ———————————————
    Дорогая Инна!
    Поясните, пожалуйста, что Вы имеете в виду.

    • Инна Беленькая
      23 сентября 2017 at 15:40

      Ефим Левертов
      23 сентября 2017 at 15:25
      Поясните, пожалуйста, что Вы имеете в виду.
      __________
      По-моему, у вас пропущена буква «р» в слове «абстрактный».Или есть такая живопись — абстактная?
      Может, я отстала от жизни?

      • Ефим Левертов
        23 сентября 2017 at 15:50

        Большое спасибо, Инна! И спасибо за Вашу деликатность. Дело в том, что названия отрывкам даю я сам, а у автора текст разделен названиями частей, их три, сквозными номерами глав и увеличенными интервалами.между тематическими кусками.
        Еще раз, спасибо!

  4. Инна Беленькая
    23 сентября 2017 at 11:04

    Интересный фрагмент. Мысли Шведа, его рассуждения об этих живописных полотнах, — все так точно описано и выражено в словах, что любой неискушенный зритель скажет: и я так думаю. А тут еще такие реалистические детали: оказывается, смотреть на табличку под картиной, — это неудобно, показывает твое невежество. Спасибо за публикацию.
    Ефим, Вы видели ошибку в названии?

Добавить комментарий