Владимир Гандельсман. Элегия памяти (перечитывая повесть «Софья Петровна» Лидии Чуковской)

Жил на Чайковского я, потом на Шпалерной.
Что ни адрес, Софья Петровна, то скверный.
Разве что нам повезло —
те же парадные и подворотни, но зло
сникло — казалось, того и гляди растает,
даже пригрезилось: рассветает.
Так ли уж рассвело?

Тот же февраль и та же калошная слякоть,
но, кроме ветра, никто нас не смел облапать
и обыскать. Те же окна во льду…
Разве что нету
больше трамваев — огни их цветные на лбу
вылетели из памяти, как в трубу.
Я узнавал номера их по цвету.

Эти «месткомы» ещё или «парторги»
шастали по словарю, точно крысы в морге,
но «треугольник»
стал геометрией вновь, покинув палату
умалишённых, но выдавали зарплату
в амбразуру окошка — в такую когда-то
ты свой голос протягивала. Где твой невольник?

Ящик ещё почтовый — из синей жестянки,
«Правда» торчит… Но всё прояснилось: останки
писем не пишут… Отстроились города.
Где та старуха, молящаяся, как на икону,
на ящик, взывающая к закону?
О древнегреческий хаос, эпитетом наделённый…
Организованный, да.

Организация! Всё, что бесчеловечно,
сплачивается крыснознамённо, увечно.
Нет и не будет письма.
Пушкин ошибся: и посох в руках, и сума, —
и пока ты по городу — быть ему пусту! — бродила,
Софья Петровна, автор тебя пощадила
тем, что свела с ума.

Так ли уж рассвело? Горбуны и плюгавцы
в тех же палатах, и — черви их белые пальцы,
лица их — мясо.
Так не забудем же, проходя мимо Спасо-
Преображенского, крестного её часа,
набережную — не дай повторения Бог той
ночи! — c восходом над Охтой.

Share
Статья просматривалась 69 раз(а)

1 comment for “Владимир Гандельсман. Элегия памяти (перечитывая повесть «Софья Петровна» Лидии Чуковской)

  1. Виктор (Бруклайн)
    30 июля 2020 at 18:51

    Владимир Гандельсман. Элегия памяти (перечитывая повесть «Софья Петровна» Лидии Чуковской)

    Жил на Чайковского я, потом на Шпалерной.
    Что ни адрес, Софья Петровна, то скверный.
    Разве что нам повезло —
    те же парадные и подворотни, но зло
    сникло — казалось, того и гляди растает,
    даже пригрезилось: рассветает.
    Так ли уж рассвело?

    Тот же февраль и та же калошная слякоть,
    но, кроме ветра, никто нас не смел облапать
    и обыскать. Те же окна во льду…
    Разве что нету
    больше трамваев — огни их цветные на лбу
    вылетели из памяти, как в трубу.
    Я узнавал номера их по цвету.

    Эти «месткомы» ещё или «парторги»
    шастали по словарю, точно крысы в морге,
    но «треугольник»
    стал геометрией вновь, покинув палату
    умалишённых, но выдавали зарплату
    в амбразуру окошка — в такую когда-то
    ты свой голос протягивала. Где твой невольник?

    Ящик ещё почтовый — из синей жестянки,
    «Правда» торчит… Но всё прояснилось: останки
    писем не пишут… Отстроились города.
    Где та старуха, молящаяся, как на икону,
    на ящик, взывающая к закону?
    О древнегреческий хаос, эпитетом наделённый…
    Организованный, да.

    Организация! Всё, что бесчеловечно,
    сплачивается крыснознамённо, увечно.
    Нет и не будет письма.
    Пушкин ошибся: и посох в руках, и сума, —
    и пока ты по городу — быть ему пусту! — бродила,
    Софья Петровна, автор тебя пощадила
    тем, что свела с ума.

    Так ли уж рассвело? Горбуны и плюгавцы
    в тех же палатах, и — черви их белые пальцы,
    лица их — мясо.
    Так не забудем же, проходя мимо Спасо-
    Преображенского, крестного её часа,
    набережную — не дай повторения Бог той
    ночи! — c восходом над Охтой.

Добавить комментарий