Марина Гарбер. Да будет свет…

Да будет свет тому, кто из глубин
его чудесным образом добудет:
на карте будней — рыбный желатин,
на блюдце — солнце, в небе — апельсин,
а за углом штурмуют магазин
не беспричинно взвинченные люди.

О чем бы праздник нынче ни шумел,
шурша живыми лоскутами тел,
любое слово будет не про это,
увиливает свет, хоть мил и бел,
двоится, осыпается, что мел,
в стекле по эту сторону буфета.

Зажжённых люстр хрустальные костры,
шаги в прихожей (дочери? сестры?),
семейный ужин, в полночь реверансы —
так эти звукозапахи остры,
что если тихо выйти из игры,
то лишь для соблюдения баланса.

Так ложечка звенит, тара-рари,
так праздничные пахнут подношения, —
что смерти нет, хоть плюнь да разотри.
Стучит? Поторопись и отвори —
ты трижды умирала от любви
и каждый раз дивилась воскрешению.

Горит звезда — с чего бы не гореть?
Ей освещать, а нам благоговеть,
как малым детям, не ища подвоха,
причин для счастья, оправданий, ведь
затем и петь, чтоб не окаменеть.
Зачем же ты молчишь теперь, дурёха?

Я не молчу, я молча говорю,
что из несметных — одного люблю
и благосклонна к прочим, в унисоне
с большой чужой вселенной, а свою
я втискиваю в строчку на краю —
в бесцветный и бессмысленный топоним.

Ведь если и была какая связь
меж мной и мной, то вскоре прервалась,
заледенела в воздухе морозном,
я стала аскетически бесслёзной,
совсем не той, что с криком родилась
в роддоме номер пять на Краснозвёздном.

Share
Статья просматривалась 279 раз(а)

1 comment for “Марина Гарбер. Да будет свет…

  1. Виктор (Бруклайн)
    3 апреля 2018 at 0:05

    Марина Гарбер

    Да будет свет тому, кто из глубин
    его чудесным образом добудет:
    на карте будней — рыбный желатин,
    на блюдце — солнце, в небе — апельсин,
    а за углом штурмуют магазин
    не беспричинно взвинченные люди.

    О чем бы праздник нынче ни шумел,
    шурша живыми лоскутами тел,
    любое слово будет не про это,
    увиливает свет, хоть мил и бел,
    двоится, осыпается, что мел,
    в стекле по эту сторону буфета.

    Зажжённых люстр хрустальные костры,
    шаги в прихожей (дочери? сестры?),
    семейный ужин, в полночь реверансы —
    так эти звукозапахи остры,
    что если тихо выйти из игры,
    то лишь для соблюдения баланса.

    Так ложечка звенит, тара-рари,
    так праздничные пахнут подношения, —
    что смерти нет, хоть плюнь да разотри.
    Стучит? Поторопись и отвори —
    ты трижды умирала от любви
    и каждый раз дивилась воскрешению.

    Горит звезда — с чего бы не гореть?
    Ей освещать, а нам благоговеть,
    как малым детям, не ища подвоха,
    причин для счастья, оправданий, ведь
    затем и петь, чтоб не окаменеть.
    Зачем же ты молчишь теперь, дурёха?

    Я не молчу, я молча говорю,
    что из несметных — одного люблю
    и благосклонна к прочим, в унисоне
    с большой чужой вселенной, а свою
    я втискиваю в строчку на краю —
    в бесцветный и бессмысленный топоним.

    Ведь если и была какая связь
    меж мной и мной, то вскоре прервалась,
    заледенела в воздухе морозном,
    я стала аскетически бесслёзной,
    совсем не той, что с криком родилась
    в роддоме номер пять на Краснозвёздном.

Добавить комментарий