Михаил Эпштейн. Расплывчатый крик русского языка в будущее

Михаил Эпштейн — Заслуженный профессор теории культуры и русской литературы университета Эмори (Атланта, США). Профессор русской литературы и теории культуры и руководитель Центра гуманитарных инноваций Даремского университета.

Автор 33 книг и более 700 статей и эссе, переведенных на 23 иностранных языка (немецкий, испанский, китайский, японский, корейский и др.). Основные темы исследований: методология гуманитарных наук, постмодернизм, русская литература. ишет на русском и английском (с 1990 г.) языках. Автор десятков статей, опубликованных в ведущих научных и литературных журналах России и США.

Лауреат премий Андрея Белого (1991),  Лондонского Института социальных изобретений (1995), Международного конкурса эссеистики (Берлин-Веймар, 1999), Liberty (Нью-Йорк, 2000).

1950 родился в Москве,  1990 переехал в США, в  2012 переехал в Англию, в 2015 вернулся в США.

Все мы любим  и ценим русский язык, поскольку пребываем в нем с рождения. A как он воспринимается со стороны? Нельзя понять себя, не увидев себя глазами другого.  Обратимся к тем особенностям «мышления по-русски», которые воспринимаются иностранцами именно как странности, знаки особого ментального строя.

Я не буду касаться художественной словесности, которая в своих классических образцах принята и усвоена во всем мире. Значительно хуже обстоит дело с интеллектуальным творчеством:  философией, публицистикой, гуманитарными науками. Здесь между Россией и Западом висит как будто языковой занавес. Вспоминается А. С. Пушкин: «Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует…»[1] С тех пор прошло почти  двести лет,  философия и общественные науки много изъяснялись по-русски, но нельзя сказать, что достигли большой ясности в глазах окружающего мира.  Что же мешает российской мысли проникать на Запад и оказывать воздействие, хоть сколь-нибудь сопоставимое с литературой?

Между русским языком и философией — отношения глубокой ревности и трагизма. Русская мысль влюблена в западную философию, но сумела ли она создать понятийный аппарат для самостоятельной работы в родном языке? Возможны ли Гегель и Хайдеггер, Сартр и Деррида на почве русского языка — или он может мыслить только художественно, как у Достоевского и Платонова? В чем слабость и сила русского языка как орудия гуманитарной мысли?

В переводе на русский язык все расплывается, как будто на вощеной бумаге, все видится как бы сквозь туман или тусклое стекло. Но в русском языке есть огромная воля к мышлению вопреки трудности  ясного выражения мыслей;  воля к перетолкованию  и даже забалтыванию понятия, к бесконечному повтору, кружеву вариаций, чего не терпят более ясные и логические языки. По-русски одну и ту же вещь нужно выговорить много раз — и тогда она  приобретает расплывчатый объем, которого другим языкам передать не удается, поскольку сказанного один раз уже достаточно. Русский язык переводит не только с других языков, но и с самого себя. Любое толкование кажется ему недостаточным, и потому одно и то же понятие толкуется снова и снова, то с одной точки зрения, то с другой, то в ругательной, то в хвалебной, то в иронической тональности.

Прежде всего, иностранцев удивляет  в русских мыслителях перескок с понятия на понятие,  скачка образов, произвольная смена ассоциативных рядов. Причем такой разброс понятий оказывается формой многократного повтора, умножения вариаций, кружения вокруг одной мысли, чего не терпят более ясные, логические и прямодушные языки.  Одну и ту же вещь здесь по-разному выговоривают много раз, как будто собеседник глуховат или где-то далеко. Может быть, российские расстояния тому виной?  Повтор — как попытка докричаться?

Читать дальше здесь:

http://lebed.com/novosti-kulturyi/7148.htm

 

Share
Статья просматривалась 293 раз(а)

1 comment for “Михаил Эпштейн. Расплывчатый крик русского языка в будущее

  1. Виктор (Бруклайн)
    23 декабря 2017 at 18:12

    «Все мы любим и ценим русский язык, поскольку пребываем в нем с рождения. A как он воспринимается со стороны? Нельзя понять себя, не увидев себя глазами другого. Обратимся к тем особенностям «мышления по-русски», которые воспринимаются иностранцами именно как странности, знаки особого ментального строя.
    Я не буду касаться художественной словесности, которая в своих классических образцах принята и усвоена во всем мире. Значительно хуже обстоит дело с интеллектуальным творчеством: философией, публицистикой, гуманитарными науками. Здесь между Россией и Западом висит как будто языковой занавес. Вспоминается А. С. Пушкин: «Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует…»[1] С тех пор прошло почти двести лет, философия и общественные науки много изъяснялись по-русски, но нельзя сказать, что достигли большой ясности в глазах окружающего мира. Что же мешает российской мысли проникать на Запад и оказывать воздействие, хоть сколь-нибудь сопоставимое с литературой?
    Между русским языком и философией — отношения глубокой ревности и трагизма. Русская мысль влюблена в западную философию, но сумела ли она создать понятийный аппарат для самостоятельной работы в родном языке? Возможны ли Гегель и Хайдеггер, Сартр и Деррида на почве русского языка — или он может мыслить только художественно, как у Достоевского и Платонова? В чем слабость и сила русского языка как орудия гуманитарной мысли?
    В переводе на русский язык все расплывается, как будто на вощеной бумаге, все видится как бы сквозь туман или тусклое стекло. Но в русском языке есть огромная воля к мышлению вопреки трудности ясного выражения мыслей; воля к перетолкованию и даже забалтыванию понятия, к бесконечному повтору, кружеву вариаций, чего не терпят более ясные и логические языки. По-русски одну и ту же вещь нужно выговорить много раз — и тогда она приобретает расплывчатый объем, которого другим языкам передать не удается, поскольку сказанного один раз уже достаточно. Русский язык переводит не только с других языков, но и с самого себя. Любое толкование кажется ему недостаточным, и потому одно и то же понятие толкуется снова и снова, то с одной точки зрения, то с другой, то в ругательной, то в хвалебной, то в иронической тональности.
    Прежде всего, иностранцев удивляет в русских мыслителях перескок с понятия на понятие, скачка образов, произвольная смена ассоциативных рядов. Причем такой разброс понятий оказывается формой многократного повтора, умножения вариаций, кружения вокруг одной мысли, чего не терпят более ясные, логические и прямодушные языки. Одну и ту же вещь здесь по-разному выговоривают много раз, как будто собеседник глуховат или где-то далеко. Может быть, российские расстояния тому виной? Повтор — как попытка докричаться?..»

    Читать дальше в блоге.

Добавить комментарий