Вводная глава книги Голдберга

Публикуется полный текст авторского Введения к книге «Либеральный фашизм».  Понятно, что отрывки, прежде опубликованные на блоге, в книге идут после Введения, но уверен, что оно не станет менее интересным чтением из-за инверсии публикаций.

Пришлось повозиться с русским текстом – изданный перевод местами неточен.

 

Нижеследующий заголовок принадлежит автору:

 

ВВЕДЕНИЕ.  ВСЕ, ЧТО ВЬI ЗНАЕТЕ О ФАШИЗМЕ, НЕВЕРНО

 

Джордж Карлин: … А бедных в этой стране постоянно грабили. Богатые становились еще богаче под руководством этого преступного президента фашиста и его правительства. [Аплодисменты. Одобрительные возгласы.]

Билл Мар: Да, да!

Джеймс Глассман: Вы знаете, Джордж … Джордж, я думаю, что вы знаете … Знаете ли вы, что такое фашизм?

Карлин: Фашизм, когда он придет в Америку …

Глассман: Вы знаете, кто такие нацисты?

Карлин: Когда фашизм придет в Америку, он не будет одет в коричневые и черные рубахи. Сапог на нем тоже не будет. Будут кроссовки Nike и футболки со «смайликамю». Очень добрыми «смайликами». Фашизм … Германия потерпела поражение во Второй мировой войне. А фашизм победил. Поверьте мне, мой друг. Мар: По сути, фашизм — это когда корпорации начинают управлять страной. Карлин: Да. [1]*

 

За исключением некоторых суждений, которые можно услышать лишь на научных конференциях, приведенные высказывания о фашизме типичны для большинства дискуссий на эту тему, ведущихся в Америке.

Воинственно настроенные представители левых партий кричат о том, что все те, кто находится по правую сторону, в особенности «жирные корпоративные коты» и поощряющие их политики, являются фашистами.

Тем временем консерваторы просто теряют дар речи, потрясенные этим несправедливым оговором. В отличие от Билла Мара, Джордж Карлин считает, что фашизм наступает вовсе не тогда, когда корпорации начинают управлять страной.

Как это ни парадоксально, верны его выводы, но не доказательства.

Он говорит, что если фашизм действительно придет в Америку, то примет форму «фашизма с улыбающимся лицом», славного фашизма.

В действительности, во многих отнрошениях, фашизм не просто уже пришел, он здесь уже почти целый век.

То подновленное здание американского прогрессивизма, которое мы называем либерализмом, фактически стоит на фундаменте фашизма и является одним из его проявлений.

При этом он вовсе не то же самое, что нацизм. И близнецом итальянского фашизма его считать тоже нельзя. Тем не менее, прогрессивизм как политическое движение — родной брат фашизма, а сегодняшний либерализм — сын прогрессивизма.

Можно продолжить аналогии и заявить, что либерализм — по сути, исполненный благих намерений племянник фашизма. Он вряд ли может полностью отождествляться со своими более неприглядными «родственниками», но, тем не менее, обладает удивительным фамильным сходством с ними, которое немногие согласятся признать.

Фашизм … В английском языке трудно найти другое слово, которое люди употребляли бы настолько же часто, не зная его истинного значения. И в самом деле, чем чаще кто-либо произносит слово «фашист» в повседневной речи, тем меньше вероятность того, что он знает, о чем говорит.

Вы думаете, что ученые, изучающие фашизм, исключение из этого правила? Но если что-то действительно отличает научное сообщество, так это честность. Они признают, что даже им как профессионалам не удалось выяснить, что же такое фашизм.

Бесчисленные научные исследования начинаются с этого формального оправдания. «Относительно данного термина существует такое огромное количество различных мнений, — пишет Роджер Гриффин во введении к работе «Природа фашизма» (The Nature of Fascisш),- что стало почти нормой открывать любую дискуссию о фашизме подобным заявлением».

Те определения, которые немногие ученые отважились дать этому феномену, позволяют нам приблизиться к пониманию того, почему так трудно прийти к консенсусу.

Роджер Гриффин, ведущий специалист в данной области, определяет фашизм как «разновидность политической идеологии, мифическое ядро которой во всем многообразии его разновидностей представляет собой палингенетическую форму популистекого ультранационализма».

Роджер Итвелл заявляет, что сущностью фашизма является «форма мысли, которая пропаведует необходимость социального перерождения, для того чтобы создать холистически-национальный радикальный «третий путь»».

Эмилио Джентиле предполагает, что «объединяющее различные классы, но включающее преимущественно представителей среднего класса массовое движение, которое объявляет своей целью национальную регенерацию, находится в состоянии войны со своими противниками и стремится к монополизации власти посредством террора, применения парламентских тактик и компромисса для создания нового режима, разрушающего демократию».

Эти определения совершенно приемлемы и выгодно отличаются от других формулировок краткостью, что позволяет воспроизвести их здесь.

Так, например, социолог Эрнст Нольте, ключевая фигура в знаменитом «споре историков », проходившем в Германии в 1980-х годах, предлагает дефиницию из шести пунктов, известную как «фашистский минимум».

В ней фашизм определяется посредством тех идеологий, которым он противостоит. По Нольте фашизм — это одновременно «антилиберализм» и «антиконсерватизм».

Другие логические построения еще более сложны и требуют учитывать контраргументы в качестве исключений, подтверждающих правило.

Научный вариант принципа неопределенности Карла Гейзенберга формулируется следующим образом: «Чем тщательнее вы изучаете предмет, тем менее определенным он становится».

Американский ученый Р. А. Н. Робинсон написал 20 лет назад: «Несмотря на невообразимое количество времени и мыслительных усилий исследователей, вложенных в его изучение, фашизм остается великой загадкой для студентов ХХ столетия».

В то же время авторы «Исторического словаря фашистских режимов и нацизма» (Dictionnaire Historiquc des Fascismes et du Nazisme) утверждают, что «Не существует общепринятого определения феномена фашизма и даже минимального согласия относительно его границ, идеологических основ или характеризующих его деятельпостных модальностей».

Стэнли Г. Пейн, которого многие считают главным из живущих ныне исследователей фашизма, писал в 1995 году: «В конце ХХ века фашизм остается, пожалуй, самым неопределенным из основных политических терминов».

Есть даже такие серьезные ученые, которые заявляют, что нацизм не был фашистским по сути, что фашизм вообще не существует, или же, что он главным образом является светской религией (это моя точка зрения).

«Попросту говоря, — пишет Гилберт Аллардайс, — мы договорились использовать это слово, не условившись о том, как его следует определять».

И все же, даже несмотря на признание учеными того, что природа фашизма является неопределенной, сложной и трактуется чрезвычайно противоречиво, многие современные либералы и сторонники левых сил ведут себя так, словно  точно знают, что такое фашизм.

Более того, они видят его всюду, но только не тогда, когда смотрят в зеркало.

Действительно, левые орудуют этим термином, как дубиной, подобно мятежным памфлетистам обрушиваясь на своих политических оппонентов.

В конце концов никто не обязан воспринимать фашиста всерьез. Никто не заставляет вас прислушиваться к аргументам фашиста или заботиться о его чувствах или правах.

Именно поэтому Альберт Гор и многие другие экологи с готовностью приравнивают скептиков глобального потепления к отрицателям холокоста. Такого сравнения оказывается достаточно, для того чтобы не давать таким людям права голоса.

Короче говоря, слово «фашист» — современный вариант слова «еретик» — обозначает личностей, достойных отлучения от государства. Левые употребляют другие слова- «расист», «сексист», «гомофоб», «христианский фундаменталист» -с той же целью, но значения данных слов не так многообразны. А вот понятие «фашизм» поистине универсально.

Джордж Оруэлл отметил этот факт еще в 1946 году в своем знаменитом эссе «Политика и английский язык» (Politics and the English Language): «Слово «фашизм» ныне не употребляется ни в каком другом смысле, кроме как для обозначения «чего-либо нежелательного»».

Голлинудекие авторы называют в своих сценариях «фашистами», «коричневорубашечниками » и «нацистами» «тех, кто не нравится либералам».

Поддержку права родителей выбирать школу для своих детей, которая прозвучала в популярном сериале компании NBC «Западное крыло», почему-то сочли «фашистской» (хотя право выбора школы является, пожалуй, самым нефашистским решением в области государственной политики из когда-либо принятых после разрешения надомного обучения).

Крэш Дэвис, которого играет Кевин Костнер в фильме «Дархэмский бык» (Bull Durham), объясняет своему протеже: «Перестань пытаться выбить всех в аут. Выбивания в аут скучны и, кроме того, они фашистские. Отбивай мяч так, чтобы он катился или прыгал по земле. Такие мячи более демократичны».

Грубый повар в комедийном сериале «Сайнфельд» (Seinfeld) получает прозвище Нацистский Суп.

Реальный мир лишь в незначительной степени менее абсурден.

Член Палаты представителей Чарли Рэйнджел заявил, что предложенный Республиканской партией в 1994 году «контракт с Америкой» был более экстремистским, чем нацизм, «Гитлер даже не предлагал делать такие вещи» (это замечание является формально точным в том плане, что Гитлер на самом деле не пытался законодательно ограничить срок полномочий для председателей комитетов или провести закон об учете и обосновании всех затрат и потребностей при составлении бюджета).

В 2000 году Билл Клинтон назвал политическую платформу Республиканской партии Техаса «фашистским трактатом». В газете New York Тimes вышло большое количество публикаций в русле господствующей идеологии в под- держку ведущих ученых, которые утверждают, что Великая Старая Партия (GOP – общеупотребительный ник республиканской партии – ЕМ) является фашистской, а христианские консерваторы- новыми нацистами.

Совсем недавно лауреат Пулитцеровской премии репортер New York Тimes Крис Хеджес написал книгу под названием «Американские фашисты: Правые христиане и война в Америке» (American Fascists: The Christian Right and the War on America The Christian Right and the War on America), пополнившую внушительный список современных работ, в которых утверждается, что консервативные христиане, или христиане-фундаменталисты, являются фашистами (достаточно негативная критическая статья Рика Перлстайна в New York Тimes начинается с заявления: «В Америке, конечно же, есть христианские фашисты »).

Преподобный Джесси Джексон относит к проявлениям фашизма любое несогласие со своей политической программой, основанной на расовом признаке. В 2000 году при пересчете голосов в штате Флорида он заявил, что те, кто пережил холокост, снова стали мишенью, потому что голосование во Флориде является «слишком сложным для нескольких тысяч пожилых избирателей ».

На шоу Ларри Кинга Джексон сделал абсурдное заявление: «Христианская коалиция была мощной силой в Германии». Затем он продолжил: «Она сформулировала подобающее научное богословское объяснение трагедии в Германии. Христианская коалиция была там очень заметной».

Спросите среднестатистического, достаточно образованного человека, что приходит ему на ум, когда он слышит слово «фашизм», и он вам сразу же ответит: «диктатура», «геноцид», «антисемитизм», «расизм» и (конечно же) «правое крыло».

Копните немного глубже и сместитесь чуть дальше налево, и вы услышите о «евгенике», «социальном дарвинизме», «государственном капитализме» или зловещей «власти большого бизнеса».

Слова «война», «милитаризм» и «национализм» также будут упоминаться довольно часто. Некоторые из перечисленных признаков действительно составляли основу так называемого классического фашизма: фашизма Бенито Муссолини и нацизма Адольфа Гитлера. Другие, такие как часто неверно понимаемый термин «Социальный дарвинизм», имеют мало общего с фашизмом.

Но очень немногие из этих понятий применимы только к фашизму, и почти ни одно из них нельзя определенно считать правым или консервативным. По крайней мере в понимании американцев.

Во-первых, надо уметь отличать симптомы недуга от самой болезни. Взять хотя бы милитаризм. О нем мы еще не раз вспомним В этой книге.

Милитаризм, безусловно, был основной составляющей фашизма (и коммунизма) в большинстве стран. Но его связь с фашизмом является более сложной, чем можно было бы предположить.

Для некоторых мыслителей в Германии и Соединенных Штатах (таких, как Тедди Рузвельт и Оливер Уэнделл Холмс) война была поистине источником важных моральных ценностей. Они рассматривали милитаризм как социальную философию в чистом виде.

Но гораздо больше идеологов воспринимали милитаризм исключительно утилитарно: как самое лучшее средство для того, чтобы направить и общество по пути экономического развития.

Милитаризм с приписанными ему достоинствами, наподобие тех, которыми изобилует знаменитое эссе Уильяма Джеймса «Моральный эквивалент войны» (The Moral Equivalent of War), представлялся реальной и разумной моделью для достижения желаемых целей.

Муссолини, который открыто восхищался Джеймсом и охотно его цитировал, использовал эту логику в своей знаменитой «Битве за хлеб» (Battle of the Grains) и других радикальных социальных инициативах.

Идеи такого рода приобрели огромное количество сторонников в Соединенных Штатах благодаря тому, что многие ведущие «прогрессивисты» ратовали за использование «промышленных армий» для создания идеальной демократии трудящихся.

Они нашли применение в Гражданском корпусе охраны природных ресурсов Франклина Рузвельта, исключительно милитаристской социальной программе, а позднее и в Корпусе мира Джона Ф. Кеннеди.

Этот штамп прочно обосновался в языке современного либерализма. Каждый день мы слышим о «войне с раком», «войне с наркотиками», «войне с бедностью » и сталкиваемся с призывами сделать ту или иную социальную проблему «моральным эквивалентом войны».

Начиная от вопросов здравоохранения и контроля над огнестрельным оружием и заканчивая глобальным потеплением, либералы настаивают на том, что нам необходимо «выйти за пределы политики » и «оставить идеологические разногласия позади» ради «общего блага».

Нам говорят, что эксперты и ученые знают, что нужно делать, поэтому никаких обсуждений не будет.

Это логика фашизма, хоть и в несколько приглаженном, смягченном виде, и она четко прослеживается в правлении Вудро Вильсона, Франклина Рузвельта и даже Джона Ф. Кеннеди.

Кроме того, конечно же, существует расизм.

Вне всякого сомнения, расизм был краеугольным камнем нацистской идеологии.

Сегодня мы совершенно спокойно ставим знак равенства между расизмом и нацизмом. И во многих отношениях это совершенно уместно. Но почему бы не уравнять нацизм и, скажем, афроцентризм? Многие ранние афроцентристы, такие как Маркус Гарви, были апологетами фашизма или открыто называли себя фашистами.

Организация «Нация ислама», как это ни удивительно, связана с нацизмом, и ее теология * «Наuия ислама» имеет сходство с концепцией Гиммлера.

«Черные пантеры» — милитаристская группировка молодых мужчин, исповедующих насилие, сепаратизм и расовое превосходство,- по своей сути являются такими же фашистами, как коричневорубашечники Гитлера или боевые отряды Муссолини.

Писатель-афроцентрист Леонард Джеффрис, который считал, что чернокожие — это «солнечные люди», а белокожи е- «ледяные люди», может, на первый взгляд, показаться нацистским теоретиком.

Некоторые представители левых кругов утверждают, что «сионизм тождествен расизму» и что израильтяне — это те же нацисты.

Такие сравнения, безусловно, несправедливы и необоснованны, однако почему-то мы не слышим подобных обвинений, например, в адрес Национального совета «Ла Раса» («Нация»), или радикальной испанской группы MEChA, девиз которой Por la raza todo. Fuera de la Raza nada означает: «Все для расы, ничего вне расы»?

Почему в тех случаях, когда белый человек высказывается таким образом, он «объективно» считается фашистом, но когда то же самое говорит представитель неевропеоидной расы, то это воспринимается всего лишь как выражение модного мультикультурализма?

Представители левых сил стремятся всеми возможными способами оставлять такие вопросы без ответа. Они предпочли бы определять фашизм по Оруэллу, т. е. как «все нежелательное», скрывая таким образом собственную фашистскую сущность.

Когда же их вынуждают ответить, ответы их обычно бывают в большей степени интуитивными или пренебрежительно насмешливыми, чем рациональными или принципиальными. Из их логики следует, что мулътикультурализм, Корпус мира и тому подобное — это «хорошие вещи», к которым либералы относятся одобрительно, а «хорошие вещи» не .могут быть фашистскими уже хотя бы потому, что либералы одобряют их.

И в самом деле это мнение становится решающим аргументом для огромного числа писателей, которые с готовностью используют слово «фашист » применительно к «плохим парням», основываясь только на том, что либералы считают их плохими.

Например, можно утверждать, что Фидель Кастро — это типичный хрестоматийный фашист. Но в силу того, что левые одобряют его противостояние американскому «империализму», а также потому, что он использует привычные формулы марксизма, было бы не просто неверно, но объективно глупо называть его фашистом.

В то же время достаточно разумные, искушенные в политике люди сплошь и рядом называют фашистами Рональда Рейгана, Джорджа Буша, Руди Джулиани и других консерваторов.

Главный недостаток такого понимания фашизма заключается в том, что ему придается правый уклон, в то время как он всегда был и остается левым явлением.

Этот факт (неудобная правда, если она вообще была) в наше время прикрывается также ошибочным утверждением, что фашизм, и коммунизм противоположны.

В действительности они тесно связаны между собой как исторические конкуренты, борющиеся за одни и те же ценности и стремящиеся доминировать и контролировать одно и то же социальное пространство.

То, что они воспринимаются как противоположности, объясняется превратностями интеллектуальной истории и (что гораздо существеннее) результатом согласованных пропагандистских усилий «красных», нацеленных на то, чтобы «коричневые» представлялись злонамеренными и «иными» (по иронии судьбы демонизация «инаковости» считается одной из определяющих черт фашизма).

Однако с точки зрения теории и практики их различия минимальны. Сейчас из-за очевидности массовых преступлений и провалов и тех, и других трудно помнить о том, что и фашизм, и коммунизм были в свое время утопическими концепциями, внушавшими большие надежды.

Более того, фашизм, как и коммунизм, был международным движением, которое приобрело сторонников в каждом западном государстве, особенно после Первой мировой войны (но начавшись гораздо раньше).

Фашизм возник на пепелище старого европейского миропорядка. Он связал воедино различные нити европейской политики и культуры: рост этнического национализма, бисмарковское государство всеобщего благосостояния, а также крах христианства как источника социального и политического единства и всеобщих упований.

Вместо христианства он предложил новую религию обожествленного государства и нации как органического сообщества.

 

Это международное движение имело много разновидностей и ответвлений и было известно в разных странах под разными именами. Оно меняло свою личину в зависимости от национальной культуры различных обществ. Вот одна из причин, осложняющих определение данного явления.

На самом же деле международный фашизм восходит к тем же истокам, что и американский прогрессивизм.

И действительно, американский «прогрессивизм» (моралистический социальный крестовый поход, последователями которого гордо считают себя современные либералы) в некоторых отношениях является главным источником фашистских идей, реализованных в Европе Муссолини и Гитлером.

Американцы часто заявляют, что у них стойкий иммунитет к фашизму, но в то же время они постоянно ощущают его угрозу. Принято считать, что «это не может случиться здесь». Но фашизм, безусловно, имеет свою историю в этой стране, что и является центральной темой данной книги, и она тесно связана с усилиями по «европеизации» Америки и стремлением придать ей «современный» облик; при этом могли преследоваться весьма утопические цели.

Этот американский фашизм кажется очень непохожим на свои европейские разновидности, поскольку формировался под влиянием множества специфических факторов — географических размеров, этнического разнообразия, джефферсоновского индивидуализма, сильной либеральной традиции и так далее.

В результате американский фашизм получился более мягким, более дружелюбным, более «материнским», чем его зарубежные аналоги.

По выражению Джорджа Карлина, это «фашизм с улыбающимся лицом», «хороший фашизм». Для его характеристики больше всего подходит термин «Либеральный фашизм», и он по существу был и остается левым.

В данной книге представлена альтернативная история американского либерализма, которая не только раскрывает его связь и сходство с классическим фашизмом, но также показывает, как при помощи хитрых уловок клеймо фашизма переносится на представителей правых сил.

Консерваторы являются более аутентичными классическими либералами, тогда как многие из так называемых «либералов» — это «дружелюбные» фашисты.

Я не говорю о том, что все либералы являются фашистами. Я также не утверждаю, что человек, верящий в социальную медицину или лозунги о вреде курения, — скрытый нацист.

Главным образом я пытаюсь развенчать прочно укоренившийся в нашей политической культуре миф о том, что американский консерватизм появился на свет как ответвление или двоюродный брат фашизма.

Скорее наоборот, многие идеи либерализма заимствованы из интеллектуальной традиции, которая привела непосредственно к фашизму. Они активно эксплуатировались фашизмом и остаются во многих отношениях фашистскими.

Однако в настоящее время непросто выявить эти черты сходства и преемственности, тем более говорить о них, потому что эта область исторического анализа стала запретной после холокоста.

До войны фашизм рассматривался как прогрессивное общественное движение с массой либеральных и левых сторонников в Европе и Соединенных Штатах.

Холокост полностью изменил наш взгляд на фашизм. Он стал восприниматься как нечто зловещее и неизбежно связанное с крайним национализмом, паранойей, расизмом и геноцидом.

После войны американские прогрессивисты, хвалившие Муссолини и даже симпатизировавшие Гитлеру в 1920-е и 1930-е годы, были вынуждены дистанцироваться от ужасов нацизма.

Соответственно левые мыслители стали определять фашизм как принадлежиость правых и переносить свои собственные грехи на консерваторов, хотя сами продолжали активно черпать идеи из фашистской и дофашистской идеологии.

Большую часть этой альтернативной истории при желании довольно легко найти. Проблема заключается в том, что либерально-прогрессивное направление исторической мысли, в русле которого воспитана большая часть американцев, стремится не высвечивать эти неуместные факты и представить значимые моменты как несущественные.

Начнем с того, что огромная популярность фашизма и фашистских идей у представителей американских левых сил в 1920-е годы — факт, не подлежащий сомнению.

«То, что фашизм источал омерзительный для издания New Masses запах, — пишет историк Джон Патрик Диггинс о легендарном радикальном левом журнале, — могло соответствовать действительности после 1930 года. Для радикалов 1920-х дуновение из Италии не было зловонным с идеологической точки зрения».

И на то была причина. Отцам-основателям современного либерализма, тем мужчинам и женщинам, которые заложили интеллектуальные основы «Нового курса» и государства всеобщего благосостояния, фашизм во многих отношениях казался очень хорошей идеей.

Справедливости ради надо сказать: многие просто считали (в духе прагматизма Дьюи), что это весьма полезный «эксперимент». В итоге запах итальянского фашизма стал тошнотворным для американцев, придерживавшихся как левых, так и правых политических взглядов (кстати, значительно позже 1930 года), однако причины их отвращения не были связаны с глубокими идеологическими разногласиями. Скорее, большинство представителей левых политических сил Америки сделали ставку на команду «красных» и стали смотреть на фашизм с точки зрения коммунистов.

Либеральное же левое крыло, не разделявшее коммунистических воззрений, продолжало следовать многим фашистским догматам, несмотря на то, что слово «фашизм» приобрело дурную славу.

Примерно в это же время Сталин открыл для себя превосходную тактику, провозгласив все чуждые ему идеи и движения фашистскими. Так, социалисты и прогрессивисты, лояльные советскому режиму, именовались «социалистами» или «прогрессивистам», а отклонявшиеся от курса Москвы- «фашистамю».

В соответствии со сталинской теорией социал-фашизма и согласно воззрениям сторонников коммунизма фашистом становился даже Франклин Рузвельт.

Лев Троцкий был приговорен к смерти по обвинению в заговоре с целью «фашистского переворота». Впоследствии многие здравомыслящие американцы, придерживавшиеся левых взглядов, осудили эту тактику. Но все же удивляет огромное число «полезных идиотов», взявших ее на вооружение, и исключительно долгий период ее «интеллектуального полураспада».

До холокоста и сталинской доктрины социал-фашизма либералы могли быть более честными в своей приверженности фашизму. Во время «прагматической » эпохи 1920-х и начала 1930-х годов достаточно большая часть западной либеральной интеллигенции и журналистов находилась под сильным впечатлением от «эксперимента» Муссолини.

В рядах Прогрессивной партии были и те, кто интересовался нацизмом. Так, например, Дюбуа испытывал весьма непростые и противоречивые чувства в связи с ростом популярности Гитлера и бедственным положением евреев, считая, что национал-социализм может служить примерам образцовой организации экономики. Формирование нацистской диктатуры, по его словам, было «абсолютно необходимым для того, чтобы привести государство в порядок».

Основываясь на прогрессивистском определении демократии как эгалитарного этатизма, в 193 7 году Дюбуа выступил с речью в Гарлеме, провозгласив, что «на сегодняшний день в Германии в некотором смысле больше демократии, чем было в прошлые годы».

В течение многих лет некоторые представители так называемых старых правых заявляли, что «Новый курс» является фашистским и/или что в нем прослеживается влияние фашистов.

«В этом утверждении есть немалая доля истины»,- с неохотой признают многие традиционные и либеральные историки.  Однако в 1930-е годы обвинения в фашистской направленности «Нового курса» слышались отнюдь не только из лагеря правых. Все те, кто выступали с подобной критикой, в том числе такая героическая фигура в стане демократов, как Эл Смит, а также прогрессивный республиканец Герберт Гувер, сами подверглись нападкам как «»сумасшедшие правые» и настоящие фашисты».

Норман Томас, глава американской социалистической партии, часто критиковал «Новый курс» за его фашистскую суть. Только преданные Москве коммунисты (или «полезные идиоты» в плену сталинских догм) могли сказать, что Томас является консерватором или фашистом.

Но именно так они и заявляли. Более того, защитники Рузвельта не скрывали своего восхищения фашизмом. Рексфорд Гай Тагвелл, влиятельный член «мозгового треста» Рузвельта, сказал об итальянском фашизме: «Это самый чистый, самый аккуратный и наиболее эффективный социальный механизм из тех, что я когда-либо видел. Он вызывает у меня зависть».

Редактор New Republic Джордж Саул, бывший активным сторонником администрации Франклина Рузвельта, провозглашал: «Мы применяем экономику фашизма, не страдая при этом от всех его социальных или политических разрушительных действий».

Но во всех этих рассуждениях не учитывается один важный момент, который часто упускают из виду. «Новый курс» действительно имитировал фашистский режим, но при этом Италия и Германия не были основными образцами для подражания, а только служили подтверждением тому, что либералы на правильном пути.

На самом деле хорошо известно, что прообразом «Нового курса» стало правление Вильсона во время Второй мировой войны. Рузвельт построил свою кампанию на обещании воссоздать военный социализм эпохи Вильсона, а сотрудники его администрации стали претворять эту цель в жизнь под бурные аплодисменты либерального истеблишмента 1930-х годов.

Бесчисленные редакционные коллегии, политики и эксперты, в том числе и уважаемый Уолтер Липпман, призывали президента Рузвельта стать «диктатором» (в начале 1930-х годов это слово не было ругательным) и расправиться с Великой депрессией так же, как в свое время Вильсон и члены Прогрессивной партии расправились с Первой мировой войной.

Я убежден, что во время Первой мировой войны Америка стала фашистской страной, хоть и временно. Современный тоталитаризм впервые появился на Западе не в Италии и;rи Германии, а в Соединенных Штатах Америки.

Как еще можно описать страну, где было создано первое в мире современное министерство пропаганды; тысячи противников режима подвергались преследованиям, их избивали, выслеживали и бросали в тюрьмы лишь за высказывание собственного мнения; глава нации обвинял иностранцев и иммигрантов в том, что они «впрыскивают яд измены и предательства в кровь Америки; газеты и журналы закрывались за критику правительства, почти 100 тысяч агентов правительственной пропаганды были посланы в народ, чтобы обеспечить поддержку режима и военной политики государства; университетские профессора заставляли своих коллег давать клятву верности правительству: почти четверть миллиона головорезов получили юридические полномочия для запугивания и физической расправы с «бездельниками» и инакомыслящими; а ведущие художники и писатели занимались популяризацией правительственной идеологии?

Причина, по которой так много сторонников Прогрессивной партии были заинтригованы «экспериментами» Муссолини и Ленина, проста: они видели свое отражение в европейском зеркале.

Философски, организационно и политически представители прогрессивных сил были настолько же близки к настоящим отечественным фашистам, как и любое другое движение из когда-либо существовавших в Америке .

Склонные к милитаризму, фанатичные националисты, империалисты, расисты, активно пропагандирующие дарвиновскую евгенику, очарованные идеей государства всеобщего благосостояния в духе воззрений Отто Бисмарка, апологеты тотального огосударствления — прогрессивисты стали воплощением расцвета трансатлантического движения в Америке, которое ориентировалось на гегелевский и дарвиновский коллективизм, импортированный из Европы в конце XIX века.

В этом смысле политические системы Вильсона и Рузвельта являются потомками (хотя и далекими) первого фашистского движения- Великой французской революции 1848 года.

В ретроспективе трудно понять, как можно сомневаться в фашистском характере Великой французской революции. Мало кто станет оспаривать, что она была тоталитарной, террористической, националистической, конспиративной и популистской.

Она породила первых современных диктаторов, Робеспьера и Наполеона, и основывалась на принципе, согласно которому страной должен управлять просвещенный политический лидер, призванный стать подлинным выразителем «общей волю>. Параноидальное якобинское мышление революционеров сделало их еще более необузданными и жестокими, чем король, на смену которому они пришли.

В конечном счете волна террора унесла жизни 50 тысяч человек, многие из которых стали жертвами показательных политических процессов, определяемых известным историком Саймоном Шама как «устав тоталитарного правосудия».

Робеспьер обобщил тоталитарную логику революции следующим образом: «Во Франции есть только две партии: народ и его враги. Мы должны уничтожить этих несчастных злодеев, преступные замыслы которых всегда направлены против прав человека … [Мы] должны уничтожить всех наших врагов».

Однако Великая французская революция может считаться первой фашистской революцией именно благодаря стремлению ее лидеров превратить политику в религию. (В этом плане вдохновителем революционеров стал Жан Жак Руссо, согласно концепции «общей воли» которого ведущая роль в государстве отводилась народу.)

Соответственно, они объявили войну христианству, пытаясь убрать его из жизни общества и заменить «светской» верой, принципы которой соответствовали программе якобинцев. По всей стране стали отмечать сотни языческих по своей сути праздников, прославляющих разум, нацию, братство, свободу и другие абстрактные понятия, для того чтобы придать государству и общей воле ореол святости.

Как мы увидим далее, нацисты подражали якобинцам до мелочей.

Можно с полным основанием заявить, что Великая французская революция была катастрофической и жестокой. А вот мысль о том, что она была фашисткой, наверняка вызовет возражения, потому что Французская революция является первоисточником левой и «революционной» традиции.

Представители правых сил и классические либералы в США трепетно относятся к американской революции, которая была по существу консервативной, и содрогаются от ужасов и глупостей якобинства.

Но если Французская революция была фашистской, то ее наследников следовало бы считать плодом этого отравленного дерева, а сам фашизм наконец занял бы подобающее ему место в истории левого движения. Это привело бы к значительным подвижкам в левом мировоззрении; поэтому левые готовы мириться с когнитивным диссонансом и выходят из положения благодаря ловкой манипуляции терминологией.

В то же время следует отметить, что ученым пришлось столкнуться с такими значительными трудностями при определении фашизма потому, что разновидности фашизма весьма сильно отличаются друг от друга.

Например, нацисты были склонными к геноциду антисемитами.

Итальянские фашисты были защитниками евреев до тех пор, пока нацисты не захватили Италию.

Фашисты сражались на стороне стран «Оси», тогда как Испания не вступала в войну (и тоже защищала евреев).

Нацисты ненавидели христианство, итальянцы заключили мир с католической церковью (хотя сам Муссолини презирал христианство с неуемной страстью), а члены румынского Легиона Архангела Михаила называли себя христианскими крестоносцами.

Некоторые фашисты выступали за «государственный капитализм», а другие, такие как «синие рубашки» в гоминьдановском Китае, требовали немедленного захвата средств производства.

Нацисты были официальными противниками большевиков, однако «националбольшевизм» имел место и в нацистских рядах.

Эти движения объединяет лишь то, что все они были тоталитарными, но каждое на свой манер. Что мы имеем в виду, когда называем что-то «тоталитарным»?

За последние полвека это слово, без сомнения, приобрело выраженный негативный оттенок. Благодаря работам Ханны Арендт, Збигнева Бжезинского и других оно стало обозначать любые жестокие, убивающие душу, «оруэлловские» режимы.

Однако изначально значение этого слова было иным. Муссолини сам придумал данный термин для описания общества, где каждый ощущает себя на своем месте, где каждый окружен вниманием, где все находится внутри государства и ничто вовне, где ни один ребенок не брошен на произвол судьбы.

Я также считаю, что американский либерализм является тоталитарной политической религией, но не обязательно оруэлловского толка. Он хороший, а не жестокий. Заботливый, а не запугивающий. Но он все же является тоталитарным (или «всеобъемлющим», если этот вариант вам больше нравится), поскольку для либерализма на сегодняшний день не существует таких областей человеческой жизни, которые не были бы политически значимыми, начиная с того, что каждый член общества ест и курит, и заканчивая тем, что он говорит.

Секс относится к политике. Пища относится к политике. Спорт, развлечения, внутренние мотивы индивидуума и его внешний вид — для либеральных фашистов все имеет политическое значение. Либералы безоговорочно верят жрецам-экспертам, которые «лучше знают», которые планируют, предостерегают, надоедают и отчитывают.

Они пытаются использовать науку для дискредитации традиционных представлений о религии и вере, но при этом, защищая «нетрадиционные» верования, говорят языком плюрализма и духовности.

Как и представители классического фашизма, либеральные фашисты рассуждают о «Третьем пути» между правым и левым направлениями, где все, что имеет положительный смысл, осуществляется беспрепятственно, а решения, требующие усилий, принимаются в результате «неверного выбора».

Идея, согласно которой не существует сложного выбора (т. е. выбора между конкурирующими понятиями), в своей основе религиозна и тоталитарна, поскольку предполагает, что все положительные начала совместимы в принципе.

В соответствии с консервативным, или классическим либеральным мировоззрением, жизнь несправедлива, человек несовершенен, а совершенное общество, единственная реальная утопия, ждет нас только в следующей жизни.

Либеральный фашизм отличается от классического фашизма во многих отношениях. Я не отрицаю этого. Это утверждение лежит в основе моей концепции.

Существующие разновидности фашизма отличаются друг от друга потому, что произрастают на разной почве. Объединяют их эмоциональные или инстинктивные импульсы их последователей, проявляющиеся в поисках общности, желании «выйти за пределы» политики, вере в совершенство человека и авторитет специалистов, а также в одержимости эстетикой молодости, культе действия и необходимости построения сильного государства, координирующего развитие общества на национальном или глобальном уровне.

Чаще всего приверженцы обоих направлений разделяют убеждение (я называю это тоталитарным искушением), согласно которому можно реализовать утопическую мечту «О Создании Лучшего Мира», если приложить некоторые усилия.

Но для всех исторических событий время и место имеют особое значение, так что различия между теми или иными разновидностями фашизма порой оказываются очень значительными.

Нацизм был продуктом немецкой культуры, который возник в немецком контексте. Холокост не мог случиться в Италии, потому что итальянцы не немцы. И в Америке, где враждебность к сильному правительству является главной составляющей национального характера, аргументация в пользу этатизма должна основываться на «прагматизме» и порядочности, иными словами, наш фашизм должен быть хорошим и для нашего же блага.

Американский прогрессивизм, от которого произошел современный либерализм, был особой разновидностью христианского фашизма (многие называли его «христианским социализмом»). Данная концепция трудна для понимания современных либералов, потому что для них представители  прогрессивного  движения — это те люди, которые обеспечили строгий контроль качества пищевых продуктов, узаконили восьмичасовой рабочий день и запретили детский труд.

При этом либералы часто забывают, что сторонники Прогрессивной партии также были империалистами как во внутренней, так и во внешней политике. Они были авторами «сухого закона», «рейдов Палмера»*, евгеники, клятвы верности и того, что сейчас принято называть «государственным капитализмом ».

Многие либералы также упускают из виду религиозную составляющую прогрессивизма, потому что они склонны рассматривать религию и прогрессивную политику как диаметрально противоположные явления. Несмотря на то, что либералы, вспоминая движение за гражданские права, признают, что церковь сыграла в нем свою роль, они не считают его таким же значимым событием, как другие возникшие на религиозной nочве прогрессивные «крестовые nоходы», например, отмена рабства и борьба за трезвость.

Сегодняшний либеральный фашизм упоминает о христианстве лишь для того, чтобы всячески приуменьшить его влияние (хотя его правая разновидность, которую нередко называют «сострадательным консерватизмом», проникла в ряды Республиканской партии).

Но хотя разговоры о Боге и ушли на второй план, религиозный дух крестоносцев, подпитывавший Прогрессивную партию, ныне силен как никогда.

Однако сегодня либералы не говорят на языке религии. Они предпочитают выстраивать исключительно духовные философские концепции, наподобие «политики значимости» Хиллари Клинтон.

Аналогичным образом отвратительный расизм, который подпитывался прогрессивистскими евгенетическими концепциями Маргарет Сэнгер и других деятелей, по большей части канул в лету. Но либеральные фашисты по-прежнему остаются расистами на свой особый манер, веря в присущую черным особую приближенность к Богу и постоянство греха белых людей, а следовательно, и в вечное оправдание вины белой расы.

Хотя, с моей точки зрения, это плохо и нежелательно, я никогда бы не осмелился заявить, что нынешним либералам свойственны склонность к геноциду или расистские убеждения, сближающие их с нацистами.

Тем не менее следует отметить, что представители левого движения эпохи постмодернизма употребляют такие термины, которые были бы понятны нацистам.

На самом деле понятия «белая логика» и «nостоянство расы» были не только близки нацистам, но в некоторых случаях активно проповедовались ими. Историк Энн Харрингтон отмечает, что «ключевые слова из словаря постмодернизма (деконструктивизм, логоцентризм) на самом деле были заимствованы из антинаучных трактатов, написанных такими нацистскими и профашистскими писателями, как Эрнст Крик и Людвиг Клагес».

Так, например, слово «деконструкция» впервые было употреблено в нацистском журнале по психиатрии, которым руководил двоюродный брат Германа Геринга.

Многие представители левого движения говорят о необходимости уничтожения «белизны» способом, который в определенной степени напоминает усилия национал-социалистов по «деиудаизации» немецкого общества.

Достойным внимания является тот факт, что Карл Шмитт, человек, который курировал правовые аспекты данного проекта, чрезвычайно популярен среди «левых» ученых. Либеральное большинство не всегда разделяет их мнение, однако относится к ним с почтением и уважением, которые нередко граничат с молчаливым одобрением.

Факт остается фактом: прогрессивисты делали многие вещи, которые сегодня мы назвали бы объективно фашистскими, а фашисты делали многие вещи, которые мы бы назвали сегодня: объективно прогрессивными. Раскрыть это кажущееся противоречие и показать, почему на самом деле оно таковым не является, — вот основная цель данной книги.

Но это не значит, что я называю либералов нацистами. Давайте сформулируем это следующим образом: ни один серьезный человек не станет отрицать, что марксистские идеи оказали глубокое влияние на движение, которое сегодня мы называем либерализмом. Но это вовсе не значит, что, к примеру, Барак Обама может считаться сталинистом или коммунистом.

Можно пойти еще дальше и заметить, что многие из самых известных либералов и левых политиков ХХ века старательно преуменьшали негативные проявления советского коммунизма; однако это совсем не значит, что было бы справедливо обвинять их в потворстве сталинскому геноциду.

Называть кого-либо нацистом жестоко, потому что это понятие предполагает согласие с холокостом.

В равной степени неверно считать фашизм идеологией геноцида еврейского народа. Ради справедливости давайте назовем его «гитлеризмом», так как Гитлер не был бы Гитлером без расизма и склонности к геноциду.

И хотя Гитлер был фашистом, «фашизм» не должен быть синонимом «гитлеризма». Например, достойным внимания является тот факт, что с начала 1920-х годов и вплоть до 1938 года евреи составляли значительную часть итальянской фашистской партии. В фашистской Италии не было ничего подобного системе лагерей смерти. Ни один еврей любого национального происхождения в какой бы то ни было стране, находящейся под протекторатом Италии, не был выдан Германии до 1943 года, когда Италия была захвачена нацистами. Евреи в Италии пережили войну в большей степени благополучно, чем в каких-либо иных странах гитлеровского блока, за исключением Дании, а евреям в тех частях Европы, которые контролировала Италия, жилось почти так же хорошо. Муссолини даже посылал итальянские войска в кровопролитные сражения ради спасения жизни евреев.

Франсиско Франко, который считается типичным фашистским диктатором, также отказался передать в руки нацистов испанских евреев по приказу Гитлера и спас тем самым десятки тысяч евреев от истребления. Именно Франко подписал документ об отмене изданного в 1492 году указа о высылке евреев из Испании.

Между тем «либеральные» французы и голландцы с готовностью участвовали в нацистской программе депортации.

Здесь мне следует сделать несколько заявлений, которые, несмотря на свою

очевидность, необходимы для того, чтобы предотвратить любую возможность превратного истолкования или искажения моих идей враждебно настроенными критиками.

Я люблю эту страну и искренне верю в ее доброту и порядочность; я даже в мыслях своих не допускаю возможности прихода к власти в Америке фашистского режима, подобного нацистскому, не говоря уж о таком событии, как холокост. Это потому, что американцы, все американцы — либералы, консерваторы и те, кто не принадлежат к каким-либо политическим течениям, черные, белые, латиноамериканцы и азиаты — все являются порождением либеральной, демократической и эгалитарной культуры, достаточно сильной, чтобы противостоять любым тоталитарным соблазнам такого рода.

Соответственно я не подозреваю либералов в злонамеренности или фанатизме, подразумеваемых типичными сравнениями с нацистами. Распространенная в правых кругах острота по отношению к Хиллари Клинтон, в которой ее имя произносят как «Хитлери», кажется не менее нелепой, чем навязший в зубах каламбур «Бушитлер», придуманный левыми.

Американцев, которые приветствовали Муссолини в 1920-х годах, нельзя обвинять в том, что творил Гитлер почти два десятилетия спустя. И нынешние либералы не несут ответственности за убеждения своих предшественников, однако должны отдавать себе в этом отчет.

Но в то же время преступления Гитлера не стирают подобий между прогрессивизмом (который теперь именуется либерализмом) и идеологическими установками, которые привели Муссолини и Гитлера к власти.

Например, известно, что нацисты были экономическими популистами, а также находились под сильным влиянием тех же идей. на которые опирались американские и британские популисты. И хотя значение этого факта довольно часто преуменьшается либеральными историками, нельзя не признать, что американский популизм имел достаточно выраженный уклон в сторону антисемитизма и политических сговоров.

На типичной карикатуре в популистском издании земной шар находился в щупальцах осьминога, сидящего на Британских островах. Под изображением осьминога была подпись «Ротшильд». Репортер Associated Press отметил в

популистской конвенции 1896 года выставленную напоказ «чрезвычайную ненависть к еврейской расе».

Отец Чарльз Кофлин, «радиопроповедник», был левым популистским подстрекателем и сторонником теории заговора. Его антисемитизм приобрел широкую известность во влиятельных либеральных кругах, где этого прорузвельтовского демагога все же защищали за его «приверженность благим делам».

Сегодня популистские теории заговора неистовствуют в левых рядах (и также не понаслышке знакомы правым). Треть американцев считают, что «весьма» или «в некоторой степени» вероятно, что за террористическими атаками 11 сентября стоит правительство.

Особая паранойя по поводу влияния «еврейского лобби» поразила многих представителей американских и европейских левых сил, не говоря уже о ядовитом и по-настоящему гитлеровском антисемитском популизме арабской «улицы», порожденном режимами, которые, по мнению большинства, являются фашистскими.

Я не хочу сказать, что левые силы тяготеют к гитлеровскому антисемитизму. Они, скорее, являются приверженцами популизма и при этом настолько потакают антисемитам, что это становится тревожным и опасным.

Кроме того, стоит напомнить, что успех нацизма в Веймарской Германии в некоторой степени был обусловлен нежеланием достойных людей принимать его всерьез.

Есть и другие черты сходства между немецкими и итальянскими фашистскими идеями и современным американским либерализмом. Например, корпоративизм, являющийся краеугольным камнем либеральной экономики, в современном мире рассматривается как защита от правых и отчасти фашистских корпоративных правящих классов.

И все же экономические идеи Билла и Хиллари Клинтон, Джона Керри, Альберта Гора и Роберта Райха очень похожи на корпоративистские идеологические концепции «Третьего пути», которые легли в основу фашистских моделей экономики в 1920-1930-е годы. Действительно, культ «Нового курса» у сторонников современного либерализма позволяет отвести ему место на родословном древе фашизма.

Или взять, например, стремительно набравшие силу за последние годы «крестовые походы» в области здравоохранения и движение «New Age», сторонники которого то объявляют войну курению, то одержимы борьбой за права животных, то превозносят пользу натуральных продуктов питания.

Никто не спорит, что эти перегибы порождаются культурной и политической «левизной ». Но немногие станут отрицать, что мы уже видели такие примеры раньше.

Генрих Гиммлер был дипломированным защитником прав животных и ярым апологетом «естественного исцеления». Рудольф Гесс, заместитель Гитлера по партии, был приверженцем гомеопатии и лечебных средств из трав. Гитлер и его советники проводили долгие часы за обсуждением необходимости перехода всей страны на вегетарианство в ответ на нездоровый образ жизни, которому способствовал капитализм.

В Дахау находилась крупнейшая исследовательская лаборатория альтернативной и натуральной медицины, которая производила свой собственный органический мед.

Нацистские кампании против курения и инициативы в области здравоохранения в значительной степени предвосхитили современные движения против «помойной пищи» (junk food – презрительное название дешевого общепита типа Макдональдса – ЕМ), жиров, содержащих трансизомеры жирных кислот и тому подобного.

В одном из пособий для гитлерюгенда сказано: «Питание — не частное дело!» Это, по сути, мантра, воспроизводимая государственными органами здравоохранения в настоящее время.

Зацикленнасть нацистов на натуральных продуктах питания и личном здоровье вполне соответствует их модели миропонимания. Многие нацисты были убеждены, что христианство, призывающее человека покорить природу, а не жить в гармонии с ней, и капитализм, способствующий отходу людей от их естественной среды обитания, являются заговором, нацеленным на подрыв здоровья немецкой нации.

В популярной книге по вопросам питания Гуго Кляйне винил «особые интересы капитализма» (и «мужеподобных еврейских полуженщин») в снижении качества немецких продуктов, что в свою очередь способствовало увеличению числа больных раком (еще одна навязчивая идея нацистов).

Органические продукты питания неразрывно связывались с тем, что нацисты (так же, как и сегодняшние левые) называли вопросами «социальной справедливости».

Так что же получается: тот, кто заботится о здоровье, питании и окружающей среде, автоматически становится фашистом? Конечно, нет. Фашисткой является сама концепция, согласно которой в органическом национальном сообществе человек не имеет права не быть здоровыми, и поэтому государство берет на себя обязательство заставить его стать таким для его же блага.

Современные движения за здоровый образ жизни заигрывают с классическим фашизмом в той мере, насколько они стремятся использовать власть государства для достижения своих целей. Даже с точки зрения культуры движение в защиту окружающей среды выступает за моральное давление и вторжение в частную жизнь, которые либералы немедленно осудили бы как фашистские, если представить их в терминах традиционной морали.

Когда я писал эту книгу, один из законодателей в Нью-Йорке предложил запретить использование цифровых аудиоплееров iPod при переходе через дорогу.[2]

Во многих частях страны курение в автомобиле или даже на улице считается незаконным, если рядом с вами могут находиться другие люди. Мы много слышим о том, что консерваторы желают «проникнуть в наши спальни », но во время выхода этой книги в печать «Гринпис» и другие объединения  организовывали масштабную кампанию по «обучению» людей тому, как заниматься сексом, не нанося при этом ущерба окружающей среде.   «Гринпис» предлагает целый список стратегий, позволяющих «получать удовольствие на благо планеты».

Возможно, вы считаете, что экологи не стремятся превратить эти добровольные предложения в закон, а вот я в этом не уверен, учитывая количество проводившихся ранее подобных кампаний.

Свобода слова также постоянно находится под угрозой там, где это важнее всего — применительно к выборам, однако она оказывается священной в тех случаях, где она нужна меньше всего: в отношении стриптизерских шестов и террористических веб-сайтов. ·

В своей работе «Демократия в Америке» (Democracy in America) известный исследователь демократии и капитализма Алекс де Токвилль предупреждал: «Не следует забывать, что наибольшую опасность представляет порабощение людей в мелких составляющих их жизни. Что касается меня, то я склонен полагать, что в большом свобода необходима меньше, чем в малом».

Складывается такое впечатление, что в этой стране иерархию Токвилля выстроили в обратном порядке. Мы все должны потерять нашу свободу в мелочах для того, чтобы горстка людей могла пользоваться своей свободой в полной мере.

Из поколения в поколение главным источником представлений человечества о мрачном будущем была книга Джорджа Оруэлла «1984». Это был исключительно «мужской» кошмар фашистской жестокости.

Но с распадом Советского Союза и уходом со сцены великих фашистских и коммунистических диктатур ХХ века кошмарный образ будущего в духе « 1984» постепенно рассеивается. Вместе с тем статус главной пророческой книги приобретает произведение Олдоса Хаксли «0 дивный новый мир» (Brave New World).

По мере того как мы расшифровываем геном человека и совершенствуем способы делать людей счастливыми при помоши развлекательных телепередач и психотропных препаратов, политика все больше становится средством для доставки расфасованной радости.

Всегда считалось, что политическая система Америки служит поиску счастья. Сейчас все больше и больше людей не хотят искать счастье самостоятельно, но предпочли бы, чтобы его им доставили.

И хотя в течение многих поколений этот вопрос был темой школьных сочинений по английскому языку, мы до сих пор не стали ближе к ответу: чем на самом деле так плох «ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР»?

А вот чем: это «золото для дураков». Мысль о том, что мы сможем получить рай на земле благодаря фармакологии и нейробиологии, настолько же утопична по своей сути, как и надежда марксистов на то, что идеальный мир можно построить за счет перераспределения средств производства.

История тоталитаризма — это история попыток преодолеть природу человека и создать общество, в котором наше важнейшее предназначение и судьба реализуются просто в силу того, что мы живем в нем. Однако это невозможно.

Даже если данное стремление облекается в очень гуманную и достойную форму (как часто бывает в либеральном фашизме), оно в любом случае окажется разновидностью «благой» тирании, когда некоторые люди пытаются навязать свои идеи добра и счастья тем, кто вполне может их не разделять.

Введение такого нового термина, как «либеральный фашизм», конечно же, требует объяснения. Многие критики, несомненно, увидят в нем неуклюжий оксюморон. Однако на самом деле первым этот термин использовал не я.

Эта честь выпала на долю Герберта Уэллса, который относится к числу тех, кто оказал наибольшее влияние на развитие прогрессивного движения в ХХ веке (и вдохновил Хаксли на создание романа «0 дивный новый мир»). Уэллс использовал эту фразу не как обвинительное заключение, а как знак уважения.

«Прогрессивисты должны стать «либеральными фашистами» и «просвещенными нацистами»», — сказал он в своей речи, обращенной к молодым либералам в Оксфорде в июле 1932 года.

Уэллс был ведущим голосом в тот период истории, который я называю «фашистским моментом». Тогда многие западные элиты горели желанием сменить церковь и королевскую власть на логарифмические линейки и промышленные армии. На протяжении всей своей деятельности он отстаивал идею. согласно которой особые люди, называемые учеными, священниками, воинами и даже самураями, должны навязывать прогресс массам для создания «новой республики » или «мировой теократии». Только благодаря воинствующему прогрсссивизму, под какой бы личиной он ни выступал, человечество могло достигнуть царства Божьего.

Попросту говоря, Уэллс поддался тоталитарному искушению. «Мне никогда не удавалось полностью освободиться из плена его беспощадной логики»,- заявлял он.

Фашизм, так же как прогрессивизм и коммунизм, является экспансионистским по своей сути в силу того, что не видит никаких естественных преград для своих амбиций. Применительно к самым жестким его разновидностям, наподобие так называемого исламофашизма, это абсолютно очевидно. Но прогрессивизм тоже предусматривает создание нового мирового порядка.

По словам Вудро Вильсона, Первая мировая война была «крестовым походом» с целью освобождения всего мира. Даже мирно настроенный госсекретарь при Вильсоне Уильям Дженнингс Брайан не мог отделаться от его концепции христианского мирового порядка с глобальным запретом алкоголя в придачу.

Однако в ответ на все это можно возразить: «Ну и что?» Конечно, интересно узнать, что некоторые давно почившие либералы и прогреессисты придерживались тех или иных взглядов, но каким образом это относится к современным либералам?

На ум приходят два ответа. Правда, первый из них не является ответом в полной мере.

Американские консерваторы должны нести историю своего движения (как реальную, так и предполагаемую), как тяжкую ношу. В рядах элитных либеральных журналистов и ученых не переводятся бесстрашные писаки, которые указывают на «тайные истории» и «будоражащие отголоски» в анналах истории консервативного направления. Связи с покойными ныне представителями правых сил, даже самые незначительные и неопределенные, предъявляются в качестве доказательства того, что консерваторы сегодняшнего дня продолжают их гнусное дело. Почему же тогда считается тривиальным указывать на наличие на чердаках либералов собственных призраков, особенно в тех случаях, когда те оказываются создателями современного государства всеобщего благосостояния?

Отсюда вытекает второй ответ. Либерализм, в отличие от консерватизма, не проявляет интереса к своей интеллектуальной истории. Однако это не делает его менее обязанным своим предшественникам. Либерализм опирается на плечи собственных гигантов и при этом полагает, что его ноги прочно стоят на земле. Его предположения и устремления восходят непосредственно к «Прогрессивной эре», причем данный факт nподтверждается тенденцией либералов к использованию слова «прогрессивный» при любом упоминании своих основополагающих убеждений и учреждений, формирующих идеологию данного движения («Прогрессивный журнал», Институт прогрессиnной политики, Центр за американский прогресс и т. д.).

Я просто сражаюсь на поле битвы либералов. Именно либералы всегда настаивали на том, что консерватизм имеет связи с фашизмом. Они утверждают, что модели свободной рыночной экономики по сути фашистские и что по этой причине их собственные экономические теории следует считать более добродетельными, даже если на самом деле все наоборот.

Сегодня либерализм не стремится завоевать мир силой оружия. Это не националистический проект, и он не предполагает геноцида. Наоборот, это идеология добрых намерений. Однако все мы прекрасно знаем, куда нас могут привести даже самые благие намерения.

Я написал книгу не о том, что все либералы являются нацистами или фашистами. Скорее, я попытался написать книгу, предупреждающую о том, что даже лучшие из нас склонны к тоталитарному искушению.

Это касается и некоторых людей, которые причисляют себя к консерваторам. «Сострадательный консерватизм» во многих отношениях можно считать одной из форм прогрессивизма, потомком христианского социализма. Большая часть риторики Джорджа Буша о том, что брошенных детей быть не должно[3] и «если кому-то плохо, то правительство должно принимать меры», соответствует тоталитарной по своим намерениям и не особенно консервативной по смыслу модели государства.

Стоит еще раз уточнить, что это «хороший тоталитаризм », без сомнения, движимый истинной христианской любовью (который, по счастью, сдерживается откровенно слабыми попытками реализовать эти устремления).

Однако любовь тоже может быть удушающей. Подтверждением тому служит резкое недовольство со стороны многочисленных критиков за время его пребывания в должности. Намерения Буша благородны, но противникам его политической линни они кажутся угнетающими.

Тот же принцип работает и в обратном направлении. Либералы согласны с намерениями Хиллари Клинтон; они убеждены, что любой, кто считает их угнетением, является фашистом.

Наконец, в виду того, что нам нужно найти рабочее определение фашизма, я предлагаю свое: фашизм — это религия государства. Он предполагает органическое единство политического пространства и нуждается в национальном лидере, поддерживающем волю народа.

Тоталитарность фашизма состоит в политизации всего и убежденности в том, что любые действия государства оправданы для достижения общего блага. Он берет на себя ответственность за все аспекты жизни, включая здоровье и благосостояние всех членов общества, и стремится навязать им единство мышления и действия либо силой, либо посредством регулирования и социального давления.

Все, в том числе экономика и религия, должно соответствовать его целям. Любые конкурирующие воззрения становятся частью «проблемы» и, следовательно, определяются как враждебные.

Я исхожу из того, что современный американский либерализм воплощает в себе все эти аспекты фашизма.

 

(От публикатора: последняя глава книги называется «Мы все фашисты сейчас»)


[1] * Джордж Карлин (Gemge Carlin, 1937-2008)- американский комедийный актер и писатель.  Билл Мар (William Maher; род. 1956)- американский комедийный актер, телеведущий, социальный критик левого толка, политический комментатор и автор книг на политические, социальные, религиозные и другие темы.  Джеймс Глассмаи (James Glassman, род. 1947)- американский консервативный журналист, дипломат и писатель.( Примеч. ред. русского перевода)

[2] Уже после выходя книги Голдберга, некий чиновник,  произнес характерную фразу: «Что, они думают, что могут звонить, когда им захочется?»  Обсуждалось предложение запретить пользование мобильными телефонами во время вождения автомобиля. ( – ЕМ).

[3] Речь о проведенной президентом Бушем программе медицинского обеспечения детей No Childe Left Behind. (- ЕМ).

Share
Статья просматривалась 709 раз(а)

2 comments for “Вводная глава книги Голдберга

  1. Григорий Гринберг
    30 октября 2013 at 22:46

    Дорогой Евгений Михайлович, спасибо большое за этот перевод.

    Было интересно прочесть русский вариант, он не утерял ни уровня анализа, ни масштаба оригинала. Думается многие из нас, кто не владеет английским в достаточной степени, чтобы прочесть оригинал этого бестселлера, будут Вам благодарны за Ваш труд.

    Даже введение в книгу высвечивает объективный, академический, научный подход к столь важной и всегда актуальной теме причин и происхождения фашизма, как социального и политического явления, привлекательность его для самых разных общественных кругов, и непреходящую опасность рецидива.

    Еще раз, спасибо!

  2. Евгений Майбурд
    25 октября 2013 at 22:09

    Добавлено в блог.

Comments are closed.