Владимир Ходасевич. Обезьяна

Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив,—
Не холодна ли,— блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И — этот миг забуду ли когда? —
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула…
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа — ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину — до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось — хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.

И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.

В тот день была объявлена война.

Share
Статья просматривалась 228 раз(а)

1 comment for “Владимир Ходасевич. Обезьяна

  1. Виктор (Бруклайн)
    30 мая 2021 at 20:54

    Владимир Ходасевич. Обезьяна

    Была жара. Леса горели. Нудно
    Тянулось время. На соседней даче
    Кричал петух. Я вышел за калитку.
    Там, прислонясь к забору, на скамейке
    Дремал бродячий серб, худой и черный.
    Серебряный тяжелый крест висел
    На груди полуголой. Капли пота
    По ней катились. Выше, на заборе,
    Сидела обезьяна в красной юбке
    И пыльные листы сирени
    Жевала жадно. Кожаный ошейник,
    Оттянутый назад тяжелой цепью,
    Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
    Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
    Воды ему. Но, чуть ее пригубив,—
    Не холодна ли,— блюдце на скамейку
    Поставил он, и тотчас обезьяна,
    Макая пальцы в воду, ухватила
    Двумя руками блюдце.
    Она пила, на четвереньках стоя,
    Локтями опираясь на скамью.
    Досок почти касался подбородок,
    Над теменем лысеющим спина
    Высоко выгибалась. Так, должно быть,
    Стоял когда-то Дарий, припадая
    К дорожной луже, в день, когда бежал он
    Пред мощною фалангой Александра.
    Всю воду выпив, обезьяна блюдце
    Долой смахнула со скамьи, привстала
    И — этот миг забуду ли когда? —
    Мне черную, мозолистую руку,
    Еще прохладную от влаги, протянула…
    Я руки жал красавицам, поэтам,
    Вождям народа — ни одна рука
    Такого благородства очертаний
    Не заключала! Ни одна рука
    Моей руки так братски не коснулась!
    И, видит Бог, никто в мои глаза
    Не заглянул так мудро и глубоко,
    Воистину — до дна души моей.
    Глубокой древности сладчайшие преданья
    Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
    И в этот миг мне жизнь явилась полной,
    И мнилось — хор светил и волн морских,
    Ветров и сфер мне музыкой органной
    Ворвался в уши, загремел, как прежде,
    В иные, незапамятные дни.

    Читать дальше в блоге.

Добавить комментарий