СЕРГЕЙ ЧУПРИНИН, ГЛАВРЕД ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ». Паустовский Константин Георгиевич (1892—1968)

(Размер шрифта можно увеличить, нажав на Ctrl + знак «плюс»)

Если в официальной советской табели о рангах высшим литературным и нравственным авторитетом считался М. Шолохов, то либеральное общественное мнение в 1950-1960 годы на эту роль чаще всего прочило П.

И небезосновательно.

Русский, но всегда брезгующий любыми проявлениями национального чванства. Беспартийный, но никак не демонстративный оппозиционер; скорее попутчик, если воспользоваться словарем 1920-х годов. Отнюдь не автоматчик партии и даже никакой не соцреалист, но почти никогда не подвергавшийся идеологическому шельмованию. Не сталинский сановник и не вождь по своей натуре, но его Таруса воспринималась если и не как своего рода Ясная Поляна, то как оазис подлинной интеллигентности и безусловной порядочности.

Власть никогда не приближала его к себе, но никогда и не отталкивала, так что, начиная с 1938 года, П. в течение двух десятилетий ведет семинар прозы в Литературном институте, при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го получает орден Трудового Красного Знамени, с середины 1950-х его стилистически безупречные рассказы входят в школьную программу, а сам писатель, — дадим ему слово, — много ездит «по Западу – был в Польше, Чехословакии, Болгарии, Турции, Италии, — жил на острове Капри, в Турине, Риме, в Париже и на юге Франции — в Авиньоне и Арле. Был в Англии, Бельгии — в Брюсселе и Стенде, — Голландии, Швеции и мимоходом еще в других странах».

Особый, на другие не похожий путь. И особые книги, резко контрастирующие с тусклым литературным и мерзким социальным фоном эпохи. Поэтому, может быть, — вспоминает В. Конецкий, — «в послевоенные времена воздействие произведений Константина Георгиевича Паустовского на молодежь было громадным. Среди голода, холода, запустения, среди серой лакировочной литературы его настроенческая проза навевала те самые голубые сны, в которые так хотелось убежать от окружающего».

И, когда с Оттепелью всё в России переворотилось и только начинало укладываться, проза П. осталась той же – импрессионистической и, по правде говоря, эскапистской, максимально удаленной как от героики социалистического созидания, так и от трагического опыта жертв этой героики.

Что людей с воспаленным социальным нервом уже, конечно, раздражало. «Дело в том, что вся биографическая серия его рассказов – о том, как человек отсиживался от девятого вала революции. Он всегда там, где песок еще влажен, но девятый вал уже ушел», — заносит в дневник неистовый в прошлом рапповец В. Кирпотин. Понятно, что с В. Кирпотина взятки гладки, но вот ведь и А. Твардовский в 1958 году вернул П. повесть «Время больших ожиданий», предложенную «Новому миру», потому что увидел в ней только «пафос безответственного, в сущности, глубоко эгоистического “существовательства”, обывательской, простите, гордыни, коей плевать на “мировую историю” с высоты своего созерцательского, “надзвездного” единения с вечностью», да к тому же еще и попытку «литературно закрепить столь бедную биографию, биографию, на которой нет отпечатка большого времени, больших народных судеб, словом, всего того, что имеет непреходящую ценность».

Свою позицию в этом споре читатели могут выбрать и сегодня. Помня при этом, что, по-прежнему не впуская злобу дня в свои художественные произведения, П. как гражданин и влиятельный участник общественно-литературной жизни вел себя абсолютно безупречно. Уже в 1955-м он стал одним из учредителей кооперативного альманаха «Литературная Москва», затем членом его редколлегии, и, — говорит А. Яшин, — «я на всю жизнь обязан Константину Георгиевичу, ибо он перевернул меня и поставил на ноги, поместив в “Литературной Москве” мой маленький рассказ “Рычаги”», — самый, быть может, социально острый из всех текстов ранней Оттепели.

И это П., защищая дудинцевский роман «Не хлебом единым», превратил свою речь в бескомпромиссно страстное обличение народившегося в стране номенклатурного класса, так что изложение этой речи «пошло в народ», став одним из первых документов самиздата, тоже нарождавшегося в России. Это П. благословил «Тарусские страницы» (1961) и, не колеблясь, ставил свою подпись и под «Письмом 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина», и под заявлением в поддержку солженицынского обращения к IV съезду писателей, заступался за брошенных в тюрьму А. Синявского и Ю. Даниэля, спасал Ю. Любимова от увольнения из Театра на Таганке…

Власть к нему, как это и заведено в России, почти никогда не прислушивалась, но авторитет в среде интеллигенции рос, так что, — сошлемся на слова его любимого ученика Ю. Казакова, — «атмосфера влюбленности и связанного с ней некоторого трепета окружала Паустовского в последние его годы». Да и как не трепетать, если даже М. Дитрих, знавшая его прозу только в переводе, во время своего вечера в Доме литераторов весной 1964 года на колени опустилась перед любимым писателем.

Следующий, 1965 год должен был стать в судьбе П. и вовсе триумфальным – его почти одновременно выдвинули и на Ленинскую, и на Нобелевскую премии. Однако же Ленинская премия ушла к С. С. Смирнову с «Брестской крепостью», а Нобелевская даже не к А. Ахматовой, в этом году номинированной тоже, а – вы только подумайте! — к М. Шолохову с «Тихим Доном», что либеральной интеллигенцией в нашей стране было воспринято и как оскорбление, и как результат закулисных интриг советского правительства.

Будто бы, — утверждает В. Дружбинский, секретарь П., — «в Италии и Швеции уже были изданы в «нобелевской» серии однотомники К. Паустовского» и будто бы, — прибавляет Г. Арбузова, падчерица писателя, — председатель Нобелевского комитета во время встречи с П. заявил ему: «Я и король голосовали за вас». Тем не менее «советские власти, — пишет В. Казак, — начали угрожать Швеции экономическими санкциями, а по Москве, — вернемся к воспоминаниям Г. Арбузовой, — пошел «слух, что наше правительство заказало у шведов несколько кораблей, и вручение премии Шолохову связывали именно с этим».

Красивая легенда, но, увы, похоже, что только легенда. Так как П. баллотировался на Нобеля еще дважды, и если в 1968 году он умер раньше, чем начались финальные голосования, то в 1967-м его кандидатура была отклонена на основании экспертного вывода, сделанного критиком Э. Местертоном: «В современной русской литературе Паустовский, бесспорно, занимает выдающееся место. Но он не является большим писателем, насколько я понимаю… Паустовский — писатель с большими заслугами, но также и с большими недостатками. Я не нахожу, что его заслуги могут перевесить недостатки настолько, чтобы можно было мотивировать присуждение ему Нобелевской премии».

Жалко, но так. И жить П. оставалось совсем не много. И не всё, фантазер и выдумщик, он успел – мечтал, например, — как рассказывает С. Рассадин, — «завершить свой романно-мемуарный цикл книгой, также словно бы автобиографической, словно бы потому, что в ней была бы описана такая жизнь, которую “старик” (…) хотел прожить, да не прожил. Например, страстно мечтал встретиться с Блоком – не вышло».

Но все-таки жизнь, если говорить в целом, удалась, как мало у кого в XX веке. И книги П. по-прежнему читают. Может быть, и не с тем энтузиазмом, как полвека назад, однако же читают.

Соч.: Собрание сочинений в 9 тт. М., 1981—1986; Повесть о жизни. В 2 тт. М., 2014; Стальное колечко. М., 2015; Мещерская сторона. М., 2016; Золотая роза. М., 2017; Теплый хлеб. М., 2018; Малое собрание сочинений. СПб, 2019.

Лит.: Левицкий Л. Константин Паустовский: Очерк творчества. М., 1963; Воспоминания о Константине Паустовском. М., 1975, 1983.

Share
Статья просматривалась 89 раз(а)

1 comment for “СЕРГЕЙ ЧУПРИНИН, ГЛАВРЕД ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ». Паустовский Константин Георгиевич (1892—1968)

  1. Виктор (Бруклайн)
    13 октября 2021 at 15:01

    СЕРГЕЙ ЧУПРИНИН, ГЛАВРЕД ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ». Паустовский Константин Георгиевич (1892—1968)

    Если в официальной советской табели о рангах высшим литературным и нравственным авторитетом считался М. Шолохов, то либеральное общественное мнение в 1950-1960 годы на эту роль чаще всего прочило П.
    И небезосновательно.

    Русский, но всегда брезгующий любыми проявлениями национального чванства. Беспартийный, но никак не демонстративный оппозиционер; скорее попутчик, если воспользоваться словарем 1920-х годов. Отнюдь не автоматчик партии и даже никакой не соцреалист, но почти никогда не подвергавшийся идеологическому шельмованию. Не сталинский сановник и не вождь по своей натуре, но его Таруса воспринималась если и не как своего рода Ясная Поляна, то как оазис подлинной интеллигентности и безусловной порядочности.

    Читать дальше в блоге.

Добавить комментарий