Против Дмитрия Быкова 15

Теперь я буду искать, в чём я (см. тут) с Быковым не совпадаю касательно «Василия Тёркина» Твардовского.

У меня замечено, что перец интереса персонажа – бытовой: ценность воды в первой строфе, еды – во второй, в четвёртой и пятой – прибаутки, в шестой – правды. Исходя из этого, мне режут глаза слова:

«Вызов в себе злобы, энергии, упорства, готовности к какому-то долгому физическому напряжению — всё это зашифровано в словесной ткани «Тёркина». Нечеловеческое напряжение первых месяцев войны ведёт к тому, что в человеке отключается штатское, человеческое. В нём пробуждается языческое, какие-то дохристианские корни — умение прижаться к земле, нюхом найти еду, зализывать рану. Это действительно на грани человеческого…» (Время потрясений. 1900-1950. М., 2018. С. 484).

Так. Не исключено, что я проворонил такую исключительность. Самое опасное, если слова «в словесной ткани» значат не ЧТО, а значат образ, например что-то типа: образом четырёхстопного хорея выражено состояние «на грани человеческого».

Но такого быть не может после слов согласия с Ахматовой:

«…прочитав начало «Тёркина» сказала: «Во время войны нужны такие весёлые стишки»» (С. 482).

И после его собственных слов:

«…этот четырёхстопный хорей, которым он написан, и простая, добротная, будничная интонация делают эту вещь чрезвычайно оптимистичной» (С. 482).

У Быкова всё же не художественное произведение. Не может же быть, что тут сплошь ирония, и надо понимать всё наоборот. Вероятнее, что Быков просто применил словесный штамп: «зашифровано в словесной ткани». – Халатность такая, ничего не значащие слова.

Другой вариант моей неправоты и Быкова правоты, что образом, например, «нюхом найти еду» выражается это самое «на грани человеческого».

Проверим. Рассмотрением той же второй строфы, где я когда-то нашёл воспевание ценности еды.

На войне, в быту суровом,

В трудной жизни боевой,

На снегу, под хвойным кровом,

На стоянке полевой, —

Лучше нет простой, здоровой,

Доброй пищи фронтовой.

Важно только, чтобы повар

Был бы повар — парень свой;

Чтобы числился недаром,

Чтоб подчас не спал ночей, —

Лишь была б она с наваром

Да была бы с пылу, с жару —

Подобрей, погорячей;

Похоже, Быков просто нафантазировал на Твардовского. У того ни о каком не нюхе речь, а, наоборот, солдатам не надо ни о чём насчёт еды беспокоиться, то дело повара.

Я читал наградной документ моего дяди, в котором описывается, с какой смелостью он приносил еду в боевые порядки морской пехоты, воюющей в окопах на Кавказе. Так по сухости и официальности тона у меня впечатление, что матросы даже и не волновались, донесёт или не донесёт, а просто стреляли себе или просто ждали обеда.

Хорошо, подумал я, но может же быть, что про добывание еды у Твардовского где-то в другом месте. Ищу Find-ом «пищ».

Ты помимо сна обязан

Пищу в день четыре раза

Принимать. Но как? — вопрос.

Попал?

Шиш. В описании отдыха в прифронтовой полосе всё обратно пребыванию «на грани человеческого»:

И по строгому приказу,

Коль тебе здесь быть пришлось,

Ты помимо сна обязан

Пищу в день четыре раза

Принимать. Но как? — вопрос.

Всех привычек перемена

Поначалу тяжела.

Есть в раю нельзя с колена,

Можно только со стола.

И никто в раю не может

Бегать к кухне с котелком,

И нельзя сидеть в одеже

И корежить хлеб штыком.

И такая установка

Строго-настрого дана,

Что у ног твоих винтовка

Находиться не должна.

И в ущерб своей привычке

Ты не можешь за столом

Утереться рукавичкой

Или — так вот — рукавом.

И когда покончишь с пищей,

Не забудь еще, солдат,

Что в раю за голенище

Ложку прятать не велят.

И больше Find «пищ» не находит во всём произведении.

Что ж, Быков, как написал классик: «Поздравляю вас, гражданин соврамши!»

.

Ещё одна сомнительность у Быкова такая:

«Та стихия языка, которая живет в «Теркине», ― это проговаривание, проборматывание про себя каких-то бессмысленных слов. Скажу ужасную вещь, но, во всяком случае, первая треть «Теркина» (он задумывался автором в трех частях), которая объемлет собой первые два года войны, ― это довольно-таки бессмысленные стихи» (С. 482).

Он усиливает впечатление рассказом из своей жизни:

«Когда я уходил в армию, я был в гостях на даче у Новеллы Матвеевой. Она сказала: «Может случиться, Дима, в некоторых обстоятельствах вам потребуется большая злоба. Считайте, что я вам передаю мантру, повторяйте про себя слова: „Вот тебе, гадина, вот тебе, гадюка, вот тебе за Гайдна, вот тебе за Глюка“». Должен сказать, что несколько раз мне это очень хорошо помогло» (С. 483).

Я сам себя в этой связи на перевале Бечо вспоминаю. Мы обулись в трикони. Они с железными шипами на подошве, чтоб впивались в снег, лёд и не скользили. Но на гладких камнях до ледника они как раз очень скользят. И представлять не хочется, что с тобой будет, если поскользнёшься, когда сбоку от тропы уклон – ну сколько? – ну 70 градусов. В общем, стало страшно. А подавать виду нельзя – тут женщина, за которой я принялся ухаживать. Что делать? – И я стал изо всех сил орать песню собственного сочинения. Какие-то нематерные ругательства на эти скользящие трикони. Поэт во мне вдруг прорезался. – Помогло.

Бессмысленные слова напоминают про «Дыр бул щыл» футуристов. Но они от стеснительности за какие-то изъяны объективного прогресса, за который они были, так слова корёжили. А Твардовский был против прогресса. Он вернул русской поэзии силлабо-тонику (та под влиянием рвущегося к прогрессу Маяковского стала было чуть не сплошь тонической). Твардовский, собственно поэму не о войне написал, а об остывании от социальных залётов революции. Не мог он «проборматывание про себя каких-то бессмысленных слов» написать. – Врёт Быков!

Но, чтоб не ошибиться, мне придётся всю поэму перечитать (я, может, и не читал её всю).

Ну вот что это?

Не зарвемся, так прорвемся,

Будем живы — не помрем.

Неужели это бессмыслица?

Я дочитал до конца. Глаза мокли. Спасибо Быкову. И за то, что дался посадить себя в лужу, и за то, что я узнал, что это, так сказать, либеральная поэма. Человеколюбивая. Не идейная как бы.

Впрочем, это подтверждает оглашённый ранее вывод: не нужно Твардовскому социального прогресса. Пусть всё будет, как всегда.

Но Быков… Просто брать и врать!.. Как он это себе позволяет?

Я подумал, и у меня такая версия. Меряю по себе.

Когда я посчитал, что достаточно самообразовался в искусствоведении, я стал писать. В стол. Вернее, для своих знакомых. А они – интеллигенты. И хвалили меня с применением красивого слова «эссе». В имевшемся у меня «Словаре литературоведческих терминов» было написано: «…не заботясь о систематичности изложения, аргументированности выводов, общепринятости вопроса и т.п.». Я поразился эрудированности моих читателей-почитателей и точности словоприменения. И лишь много лет спустя, крутясь на одной научной филологической конференции, я узнал, что у учёных слово «эссе» ругательное.

Быков, уверен, более тёртый чем я, и знает плохое значение этого слова. Тем не менее, пишет сплошные эссе. Уверен, что в расчёте на таких, каким был когда-то я, кому слово «эссе» было красивым. Более того. Он же борец с кровавым путинским режимом. То есть борец за свободу. А со свободой сродно «не заботясь». Можно и врать, если складно и если публика склонна тоже к свободе и к допускаемым тою соответствующим средствам. То есть, если литературоведение – это наука, то да здравствует эссе и антинаучность! Можно – всё! И врать – тоже. Если в результате получается субъект, готовый выйти на несанкционированный митинг.

20 апреля 2021г.

Share
Статья просматривалась 186 раз(а)

Добавить комментарий