Против Дмитрия Быкова 13

Я поймал себя на том, что поступаю с Быковым так, как Владимир Соловьёв на передачах «Вечер с Владимиром Соловьёвым». Он прерывает либералов на каждой мысли, с которой он, Соловьёв, не согласен. И, пока не разгромит эту мысль, не позволяет оппоненту говорить дальше. – Когда я пишу статью на каждый ляп Быкова отдельно, я чем-то уподобляюсь Соловьёву.

Возьмём такую фразу:

«Мир «Конармии»… тошнотворно серьёзный. Единственная фигура в нём, которая как-то претендует, может быть, на какое-то добро и примирение, — это фигура самого Лютова. Но Лютов слишком конформист [приспособленец] для того, чтобы в этом мире что-то изменить. Он хочет быть как они, и в этом его беда. Поэтому сам он выживает, а душу свою теряет безнадёжно. «Конармия» – это история о том, как интеллигент потерял лицо, тщетно пытаясь избавиться от своего человеческого содержания» (Время потрясений. 1900-1950. М., 2018. С. 282).

Мне в чём-то труднее, чем Соловьёву. Он имеет дело с логикой, а я работаю против её. Я работаю с художественным смыслом, который не логически выводится. Логика, наоборот, на стороне Быкова. Художественный же смысл вдруг озаряет. И он не тот, о чём буквально написан текст.

Я умудрился очень долго не читать Бабеля. Я вообще малочитающий субъект. Я стал читать Бабеля на шестом десятке лет. Оказалась дома когда-то купленная женою книжка, содержащая «Одесские рассказы» и «Конармию». Помню, как меня озарило о художественном смысле этих вещей. Если я не ошибаюсь в том издании «Одесские…» кончались рассказом «Карл-Янкель». И именно его дочитывал я уже под светом фонаря вверху на берегу напротив пляжа «Дельфин» в Одессе. За спиной у меня был санаторий, забыл название. Сквозь него я всякими дворами и срезая углы приходил из дома на «Дельфин» после работы. Купался и читал. А когда темнело, поднимался к забору этого санатория. Перед забором был тротуар с фонарями и скамейками. У самой крайней стоял фонарь, и можно было очень комфортно сидеть там и читать хоть и ночью. – Кругом пусто. Тишину нарушают только сверчки. Рай такой земной… А читаю про ужас что.

И каждый раз тогда, когда случалось озарение о нецитируемом художественном смысле, я испытывал удивление и восторг. – Ведь о нецитируемом же! И оно всё-всё, любую мелочь в книге, предвидишь, объяснит. Надо просто идти домой, садиться за стол и начинать писать.

«Карл-Янкель» кончался необычно. Прорывалось у Бабеля «в лоб» выражение подсознательно идеала обоих циклов. Я взял те слова эпиграфом для своей книги о Бабеле:

«Я вырос на этих улицах, теперь наступил черед Карл-Янкеля, но за меня не дрались так, как дерутся за него, мало кому было дело до меня.

— Не может быть,- шептал я себе,- чтобы ты не был счастливее меня…».

Описывая наличный ужас, Бабель был вдохновлён благим историческим будущим. Социалистическим, как ему думалось.

Вообще-то, я, эстетический экстремист, считающий художественным только то, что странностями несёт следы подсознательного идеала, должен бы от художественности Бабеля отрешить, раз он впрямую этот идеал высказал. Но мне жалко сотен мест, где этого «в лоб» нету. И я себе разрешил думать, что для подсознательного идеала свойственно плавать то вон из сознания, в подсознание, то обратно, но больше – в подсознании идеал находится.

Последний рассказ «Конармии», «Их было девять» (я на нём решил расправиться с Быковым), в поддавки не играл. Наоборот. Одного пленного поляка взводный, «из сормовских рабочих» , Голов застелил вне временной рамки рассказа. Это было «я»-повествователю (Лютову по другим рассказам) причиной жалобы начальнику штаба и составления им списка оставшихся девяти пленных. Уже в ходе рассказа Голов убил девятого («Вымарай одного, давай записку на восемь штук…» ). Лютов уверен, что и этих восемь убьют, и что он может только одно – описать всё как есть позже («решил отслужить панихиду по убитым» ). Но и это ему не удалось, рядом, где он уединился, двое, Черкашин и Митя, решили сжечь пчёл в улье, чтоб достать мёд.

«Головы их были замотаны шинелями. Щелки их глаз горели. Мириады пчел отбивали победителей и умирали у ульев. И я отложил перо. Я ужаснулся множеству панихид, предстоявших мне».

Так кончается «Конармия».

Людьми, какие были в наличии, делалась революция, велась и заканчивалась гражданская война. А они были то и дело мародёры и убийцы пленных. И мало что можно было с ними поделать. Их душила классовая ненависть. И она простительна по большому счёту. Ради будущего, в котором люди изменятся.

Можно увидеть в тексте рассказа наводку на такой вывод из чтения?

По-моему, можно.

Введена целая шкала всё менее плохих конармейцев. Самый плохой Андрюшка Бурак. Ему и сто пленных убить – пустяк. Он мародёр матёрый. Может и командира убить, если слишком перечить будет. По факту лишь чуть лучше взводный Голов. Двух пленных убил. Следующий Черкашин, он штабной холуй и всего лишь на пчёл ополчился. И самый мало виноватый, явно совращённый на поход против пчёл Митя, наверно, юнец ещё.

Так – по фактам преступлений. А с принципом «смотря какой человек»?

Голов, во-первых, колеблющийся.

Чей был польский мундир с короткими для Голова рукавами, — мундир, к которому он примеривался, если убил он «длинного поляка» ? В счёт упомянутых Андрюшкой десяти пленных не входит умирающий, с которого Андрюшка снял штаны? Может, умирающий был низкий, тогда и мундир – его? – Нет. Мундир – егеря, девятого, у которого Голов «Тогда [после выбраковки мундира] Голов прощупал пальцами егеревские кальсоны пленного» . То есть сейчас Голов готов помародёрничать. Но когда Андрюшка «осторожно снял у него с руки мундир» и стал отъезжать, Голов опомнился: «Измена» . И даже шатнуло его в самосуд – выстрелил в Андрюшку. Тот вернулся и пригрозил его убить и внушил убить этих девять. И… Голов поддался внушению или что, но девятого убил.

А во-вторых, Голов в ужасном состоянии.

«Он взялся рукой за лоб. Кровь лилась с него как дождь со скирды. Он лег на живот, пополз к ручью и надолго всунул в пересыхающую воду разбитую свою окровавленную голову…».

Он вменяемый вообще?

Лютов как бы не замечает, скорбит о поляках (Голов всё-таки живой).

Но замечает Бабель.

А написано всё вскоре после окончания в общем победной гражданской войны, хоть именно польская кампания была проиграна с треском.

Читатель это знает.

Так что это даёт странному, но объяснимому колебанию сормовского рабочего, если он выжил в той войне?

Почему поведение Голова объяснимо по умолчанию?

Не в расчёте ли на всё понимающего читателя?

Каковым Быков не оказался.

14 апреля 2021 г.

Share
Статья просматривалась 109 раз(а)

Добавить комментарий