Против Дмитрия Быкова 7

Чтоб меня понимал любой случайный читатель, я должен представиться: я – эстетический экстремист. Я предлагаю по иному подразделить искусство на прикладное и неприкладное. Пусть прикладным называется то, что о знаемом, а неприкладным – о незнаемом, о чём подсознательный идеал шепчет, и что сознанию ни автора, ни восприемника не дано. Первое я предлагаю считать второсортным, а второе – первосортным. Оба – с эстетической ценностью, ибо экстраординарности выдают. А художественным – только неприкладное. – Революция, в общем, в науке об искусстве.

Материальными следами такой нематериальности, как подсознательный идеал, я предлагаю считать «текстовые» странности, странности для времени создания произведения.

Так эти следы – непреднамеренны. А мастерством осознаётся художником то, что придаёт экстраординарному органическую целостность, то есть, когда целое чуется в любой части. Это тоже обеспечивается подсознанием, но не той частью, что ответственна за идеал. (Такая целостность есть, собственно, в любой фразе. Мы фразами говорим, а не словами, и обеспечивается это подсознанием, мы не думаем, как сказать.)

Непреднамеренное ускользает от сознания и автора, и восприемника. Преимущественно только искусствоведу дано осознать и факт непреднамеренности, и его влияние на содержание органической целостности.

Например, поразительная точность слова у Ахматовой это что? – Пастернак решил, что это признак поэтического дара, той самой способности придать экстраординарности свойство органической целостности.

Он заметил, что в 20-х годах Ахматову перестали издавать (новое) и переиздавать (старое). Это было по политическим причинам. И решил её стихотворно подбодрить: указать ей на её особенность – точность слова.

Анне Ахматовой

Мне кажется, я подберу слова,

Похожие на вашу первозданность.

А ошибусь, — мне это трын-трава,

Я все равно с ошибкой не расстанусь.

.

Я слышу мокрых кровель говорок,

Торцовых плит заглохшие эклоги.

Какой-то город, явный с первых строк,

Растет и отдается в каждом слоге.

.

Кругом весна, но за город нельзя.

Еще строга заказчица скупая.

Глаза шитьем за лампою слезя,

Горит заря, спины не разгибая.

.

Вдыхая дали ладожскую гладь,

Спешит к воде, смиряя сил упадок.

С таких гулянок ничего не взять.

Каналы пахнут затхлостью укладок.

.

По ним ныряет, как пустой орех,

Горячий ветер и колышет веки

Ветвей, и звезд, и фонарей, и вех,

И с моста вдаль глядящей белошвейки.

.

Бывает глаз по-разному остер,

По-разному бывает образ точен.

Но самой страшной крепости раствор —

Ночная даль под взглядом белой ночи.

.

Таким я вижу облик ваш и взгляд.

Он мне внушен не тем столбом из соли,

Которым вы пять лет тому назад

Испуг оглядки к рифме прикололи,

Но, исходив от ваших первых книг,

Где крепли прозы пристальной крупицы,

Он и во всех, как искры проводник,

Событья былью заставляет биться.

1929 г.

А все (или почти все) художники стихийно знают про подсознательный идеал и первосортность неприкладного искусства. Заодно и про недопонятность его знают. Поэтому даже такому прикладному стихотворению, как «Анне Ахматовой» (оно приложено к задаче усилить в поэтессе ощущение своего эстетического мастерства), Пастернак придал изрядную непонятность.

Он не задался целью понять, что могла означать точность слова. – Она означала по противоположности совершенно нематериалистичный подсознательный идеал ницшеанства – бегство из страшного Этого мира в принципиально недостижимое метафизическое иномирие. Заимствована эта противоположность всем акмеизмом, пожалуй, а не только Ахматовой, у ницшеанца Чехова. (Из-за чего у Ахматовой это было вытеснено из сознания в подсознание, а сознанию осталось, наоборот, нелюбовь к Чехову.) А осознавалась точность слова как оппозиция надоевшему заоблачному символизму с его неточностью слова.

Сам Пастернак родство с Чеховым, пожалуй, тоже чуял: «Где крепли прозы пристальной крупицы» . Он просто умолчал, чья это проза.

Так что сделал нечуткий (или не знаю уж, какой) Быков?

«Каков генезис этого сборника [«Вечер»; мне это словоупотребление напоминает слова из сноски 80-й во втором томе Тименчика «Последний поэт Анна Ахматова. 1960-е годы»: «Имеется в виду прежде всего цитата из нашедшейся в 1950-е критической статьи О. Мандельштама «Письмо о русской поэзии» (1922), которую Ахматова сообщила Льву Озерову: «Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную сложность и психологическое богатство русского романа девятнадцатого века. Не было бы Ахматовой, не будь Толстого с “Анной Карениной”, Тургенева с “Дворянским гнездом”, всего Достоевского и отчасти даже Лескова. Генезис Ахматовой весь лежит в русской прозе, а не в поэзии. Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развивала с оглядкой на психологическую прозу» (Озеров Л. Работа поэта. М., 1963. С. 174).» ]?.. не во французской поэзии, конечно, корни Ахматовой. Я думаю, — пишет Быков, — что эти корни вообще не в лирике. Совершенно правильно замечал Роман Тименчик [у Быкова ассоциация с работой, называющейся «Рождение стиха из духа прозы: «Комаровские кроки» Анны Ахматовой» http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/kritika/timenchik-rozhdenie-stiha-iz-duha-prozy.htm ; но в ней самой поиск Find -ом «проз» не показывает такого утверждения], а до него еще многие, начиная с Жирмунского, что корни Ахматовой на самом деле в прозе, конечно [в книге http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/kritika/zhirmunskij-tvorchestvo-ahmatovoj/razdel-12.htm Жирмунский В.М.: Творчество Анны Ахматовой поиск Find-ом того же «проз» не показывает такого утверждения] «Прозы пристальной крупицы», как написал о ней Пастернак. Постоянная апелляция к фабуле, фабула для нее совершенно необходима. Четкость деталей, точность слова, замечательные диалоги в стихах ― она диалога в стихах не избегает и всегда каждый герой говорит собственным языком ― это, конечно, говорит скорее о русской классической прозе. И еще отчасти один совершенно неожиданный общий отец у всех акмеистов, один общий источник, может быть, только в плане поэтической техники, не в плане мировоззрения. Я думаю, что это Некрасов, который сам всю жизнь тяготел к прозе, который мечтал всю жизнь о большом романе и почти написал этот роман… И «Жизнь и похождения Тихона Тростникова», его главная проза ― тоже замечательная проза. Он всю жизнь к прозе тяготел.

Другое дело, что Ахматова взяла у Некрасова только одно: точность слова, конкретику» (Время потрясений. М., 2018. С. 159).

То есть, на Тименчика и Жирмунского он навёл напраслину, Мандельштама обобрал, а Некрасов – это вообще пальцем в небо.

Некрасов был движим нехудожественными целями, скорее околонаучными – описанием нравов. Взял занимательную форму плутовского романа (у которого у самого, как жанра, такая самая околонаучная цель; это прикладное искусство, если не вообще околоискусство). Так если психологический роман хотя бы обладает тонкостью наблюдений, то здесь «нельзя ожидать строгой характерологии в более позднем смысле этого слова, выработанном реализмом XIX в.» (http://www.vestnik.vsu.ru/pdf/hyman/2004/01/shpilevaya.pdf ).

С какой стати Быков набрёл на Некрасова тоже понятно. Тот – революционер-демократ. Он плутовским сделал свой роман намерено. «Я»-повествователь там – лицо остепенившееся, осуждающее плутовские похождения себя-молодого. А Быков – борец с путинским возвращением неким России к СССР. Значит, можно Некрасова брать себе на вооружение, как на Болотной площади в 2012-м в одном митинге сливались либералы и левые радикалы. И Быков закрывает глаза или вообще не видит, что сатирическая точность (преувеличения на самом деле) Некрасова – просоциалистическая, а у Ахматовой – ради радикального отрицания вообще всего Этого света (ради иномирия). Почему и был Некрасов советской власти мил, а Ахматова – нет.

Наверно, при печатании Быковских умствований рукописи его не подвергаются внутреннему рецензированию.

А примеры точности слова им указаны верно (см. тут ).

25 марта 2021 г.

Share
Статья просматривалась 79 раз(а)

Добавить комментарий