Carina Cockrell-Ferre. ЙОРИК ИЗ ХОЛОКОСТА

.»..до полной гибели всерьез»

Сегодня меня потрясла такая, почти булгаковская, история.
Июльским днём 1982 года в кабинете мистера Локвуда, заведующего отделом сценического реквизита Королевского Шекспировского театра в Стратфорде, раздался звонок.
Голос представился сотрудником оксфордской похоронной конторы со зловеще уместным названием «Ривс энд Пэйн» (pain-боль) и буднично заявил, что один из их недавно усопших клиентов оставил кое-что театру в завещании.
«Вот как! Как это приятно. На какую сумму?» — спросил оживившийся заведующий, представив себе какого-то театрала из Оксфорда, решившего завещать…
И вот тут в нашем повествовании вступают тревожные валторны.
«Трудно сказать. Это его череп» — буднично, немного устало ответила трубка голосом мужчины средних лет.
Демонический хохот не раздался. Напротив, именно усталое звучание голоса убеждало мистера Локвуда, что это не розыгрыш.
«Зачем?» -выдавил из себя заведующий отделом реквизита.
Из трубки донёсся шелест бумаги ( принимая во внимание контекст, Мистер Локвуд почти ожидал услышать адские вопли грешников, хотя работа в театре приучила его и не к такому).
«Вот, здесь. — и голос прочёл: «Наш клиент желает, чтобы его череп использовался в качестве сценического реквизита Королевского Шекспировского театра. Я понимаю Ваше изумление, сэр, я сам был крайне удивлен, когда нам позвонил его адвокат и попросил подготовить череп мистера Чайковского к отправке в RSC. Вот тут написано:»Как реквизит в спектакле «Гамлет». Воля усопшего, сами понимаете…К тому же, он был иностранец. Поляк или русский.»
«Как Вы сказали -фамилия…?»
«Чья?»
«Черепа…»
«Мистер Чайковский. Должен вас предупредить…он довольно свежий…»
«Свежий — что?»
«Череп. Перед использованием…ну, Вы понимаете…Нужно будет просушить в тёплом, сухом, хорошо проветриваемом помещении»
«Хорошо проветриваемом помещении…» -сомнамбулически повторил мистер Локвуд.
И посидев несколько секунд, глядя в окно на июльскую реку Эйвон, мистер Локвуд тут же связался с художественным руководителем театра Терри Хэндом.
…наконец, картонная коробка с действительно влажным еще черепом прибыла, к восторгу Терри Хэнда
«Представляете, настоящий череп Йорика в монологе Гамлета?! Настоящая бренность бытия, не пластмассовая!! Правда, надо подсушить…» — сказал Хэнд, отирая платком руку.
Мы опускаем подробности того, как месяцами сушили череп на крыше театра, как добывали разрешение «Управления человеческих тканей» (есть, оказывается, в Британии и такое управление!) для использования его на сцене.
Когда все было готово, и Гамлет произнёс :»Alas, poor Yorik!» , актеры завороженно смотрели в пустые глазницы черепа, и…не могли играть, потому что «слишком отвлекались на мысли о собственной смертности», как потом писалось в статьях. Информация просочилась в «Таймс», а оттуда- разнеслась по всей Англии, газетчики ликовали.
А вот актеры играть с настоящим черепом на сцене не могли.
Тем более, когда узнали его историю.
Как выразила это одна британская еврейская газета: «had no kishkas to do so» (да, здесь было именно то, одно русское слово, непонятное англичанам)
…История эта началась в 1942 году в Варшавском гетто, где оказалась семья варшавян Краутхаммеров.
Бабушка, пианистка, чудом спаслась с внуком Анджеем из этого ада.
Когда в Варшаве подпольщики спросили ее, какие имена писать на поддельных паспортах, ей пришло в голову почему-то это спасительное имя:
«Чайковские. Пишите: Селена и Анджей Чайковские»
Побег удался. Они добираются до Парижа, потом — до Америки.
Анджей становится Андрэ, потом -Эндрью.
О спасенном мальчике сам Артур Рубинштейн, с которым десятилетие спустя его сведет судьба, потом напишет: «Думаю, Андрэ Чайковский один из лучших пианистов своего поколения, и более того: он прекрасный музыкант!»
В 1958 году Андрэ решает переехать в Британию. Бабушка умерла. Родители погибли, где-то польский ледяной ветер сушит их безымянные черепа…
Он один во Вселенной, и в этом столько же скорби, сколько и непрошенной свободы. Он поселяется в Оксфорде (рояль занимает всю его крошечную гостиную). И вот, когда этого огромного, блестящего, черного кита вносят в комнату, он вдруг понимает, что не одинок, что их теперь двое! Здесь он пишет свои лучшие «Три ноктюрна». И в раскрытом окне шумит летний ночной дождь. И ему кажется: он различает в его шуме голоса и слова почти забытого языка. Но никого там: пустая улица. А когда он засыпает за роялем, приходят они, вслед за замеревшими звуками. Приходят и стоят под окном- те, кто только и может теперь, что смотреть из своей тьмы…
Ему будет всего 45, когда оксфордский доктор объявит ему приговор, вынесенный судьбой. Времени остается так удручающе мало и с каждым днем все меньше…
У него нет времени на преходящее, сиюминутное, неважное: может, поэтому здесь настигает его страсть к Шекспиру. Он работает над своей версией оперы «Венецианский купец»…
С королевским симфоническим оркестром у него не ладится: он становится все более и более эксцентричен, даже для англичан. Однажды, например, он во время ответственной записи концерта Моцарта начал исполнять шутовские импровизации, перкуссивные каденции в стиле Бартока, опять и опять…
И опять.
Дирижер не выдержал и крикнул: «Довольно!!»
Однажды весной, уже зная, что смертельно болен, он едет в Страфорд на «Гамлета». И, глядя на полутемную сцену 5 го акта, вдруг понимает, КТО в этой пьесе для самого Шекспира был Самым Главным Героем.
«A fellow of infinite jest, of most excellent fancy»
И принимает решение…
Череп его до сих пор хранится, согласно воле Андрэ Краутхаммера(Чайковского), в специальной камере в отделе сценического реквизита королевской Шекспировской труппы. С тех пор только один замечательный британский актер Дэйвид Теннант отважился сыграть в 2008 году Гамлета в Стратфорде с черепом Андрэ в руке))
Впрочем, говорят, сейчас череп, по прошествии стольких лет, слишком хрупок, чтобы рисковать им в сценических движениях: можно разбить…
А я задаю себе вопрос незадачливого мистера Локвуда: ЗАЧЕМ? Зачем Андрэ это сделал? Что он хотел этим сказать обреченный болезнью художник?
Художник -всегда художник, и в смерти гораздо больше, чем в жизни…
И под шум еще одного английского дождя, всегда говорящего с каждым на его родном языке, вдруг понимаю: неведомый мне музыкант, выживший в Холокосте, пытался найти связь всего со всем, без этого было невыносимо.
Связать все: Моцарта, Баха (еще одну свою великую любовь), Варшавское гетто, страх, побег, верещагинский холм безымянных родных и чужих черепов на лютых, февральских ветрах, этот летний дождь, шекспировскую Вселенную — бесконечную, всеприемлющую и всеутешающую, и главного героя, который никогда не появляется на сцене -шута Йорика, и Чайковского, который дал ему спасительное имя, и себя самого, Анджея Краутхаммера, шута в высоком смысле — пианиста, переполненного счастьем своего кратковременного спасения, в течение которого с особенной остротой успел понять:
Ars longa vita brevis
По крайней мере, только этого еще никто не опроверг!
Share
Статья просматривалась 162 раз(а)

1 comment for “Carina Cockrell-Ferre. ЙОРИК ИЗ ХОЛОКОСТА

  1. Виктор (Бруклайн)
    6 февраля 2021 at 17:19

    Carina Cockrell-Ferre. ЙОРИК ИЗ ХОЛОКОСТА

    .»..до полной гибели всерьез»

    Сегодня меня потрясла такая, почти булгаковская, история.
    Июльским днём 1982 года в кабинете мистера Локвуда, заведующего отделом сценического реквизита Королевского Шекспировского театра в Стратфорде, раздался звонок.
    Голос представился сотрудником оксфордской похоронной конторы со зловеще уместным названием «Ривс энд Пэйн» (pain-боль) и буднично заявил, что один из их недавно усопших клиентов оставил кое-что театру в завещании.
    «Вот как! Как это приятно. На какую сумму?» — спросил оживившийся заведующий, представив себе какого-то театрала из Оксфорда, решившего завещать…
    И вот тут в нашем повествовании вступают тревожные валторны.
    «Трудно сказать. Это его череп» — буднично, немного устало ответила трубка голосом мужчины средних лет.

    Читать дальше в блоге.

Добавить комментарий