Маяковский против Ленина и…

Маяковский был всё время по какому-нибудь поводу против советской власти. В поэме «150000000» (1919 – 1920): «Маяковский, исповедовавший анархистские взгляды, изобразил в своей поэме поход российского народа (всех ста пятьдесяти его миллионов) против большевиков, против советской власти, против Ленина. Описал восстание, поднятое против тех, кто довёл страну до жесточайшего голода. И какую страну – ту, что ещё совсем недавно кормила всех вокруг себя. Кровавый бунт, описанный поэтом-футуристом, уничтожал «ВИЛьсона», то есть Владимира Ильича Ленина, и сметал установленный им большевистский режим» (Филатьев. https://biography.wikireading.ru/274389). После гражданской войны Маяковский был против отступления революции в НЭП. Против упора Луначарского на эволюцию с воспитанием в коммунистическом духе. Против централизма в этом деле воспитания – в «сотворении культа «сверхчеловека» Ленина и Пушкина» (https://cyberleninka.ru/article/n/ideologiya-bogostroitelstva-kak-osnovanie-kulta-a-s-pushkina-v-sssr).

Я  понимаю, что у Луначарского это было воспитание масс по принципу «делай по образцу».

А понимание бывает двух типов: пассивное и активное. Пассивное – по образцу. А активное – усвоить образец, переварить и выдать своё в том же, в общем, духе.

И Маяковский, я понимаю, был за активное. В культуре – за самодеятельность масс, пусть и неразвитых. Он готов был самоуничтожиться в той же поэме «150000000».

«Текст — это инструкция для самодеятельной эстетической активности аудитории. Ср. пожелание Маяковского относительно поэмы «150 000 000»: «Хочу, чтоб каждый дописывал и лучшил»…

Один из далеко идущих выводов, сделанных футуристами за счет превращения текста в явление, полностью аналогичное естественным фактам, состоял в том, что художественные сообщения бывали объективизированы, оторваны от отправителей, лишены того содержания, которое обычно имел индивидуальный творческий акт. Эту сторону футуризма тщательно изучила К. Поморска, которая приводит такие данные о деятельности и биографиях футуристов, как рост анонимных текстов — поэма Маяковского «150 000 000»… от футуристов требовалось «стоять на глыбе слова «мы»»… перенесение на авторское «я» свойств «не-я»,» (Смирнов. Смысл как таковой. С.-Пб., 2001).

Без примера (кроме понятного акцента на МЫ) это трудно постигаемо.

Ну например:

Идём!

Идемидем!

Го, го,

го, го, го, го,

го, го!

Лирическое «я» притворяется малограмотным (слитное написание «идём-идём») и не умеющим даже повторить фонемы (только ритм смог повторивший повторить). Но даже и при повторении ритма тот внёс своё: добавил два звука.

Но вообще в поэме позиция «не-я», с которым солидарен, выражена в отношении крестьянина, которому Октябрьская революция дала землю, но скоро стала отнимать урожай:

«…хочешь крови моей ведро?».

Я аж решил проверить, правда ли голод начался вскоре после прихода к власти большевиков.

Правда. Несколько месяцев были тихие (горизонтальный участочек синей линии), а потом началась гражданская война, и полезли кривые вниз.

Чутьё у Маяковского отменное. Знал бы он, что при Парижской Коммуне не было голода, потому что ею руководили из 68 членов разных партий 23 анархиста.

Ленин 2 раза упомянут в поэме.

Революция

                      на булочную бросит голод толп.

Но тебе [возмущённому голодом единому Ивану]

               какое дам названье,

вся Россия, смерчем скрученная в столб?!

Совнарком —

                              его частица мозга, —

не опередить декретам скач его.

Сердце ж было так его громоздко,

что Ленин еле мог его раскачивать.

Положим, декрет о земле не мог не быть крестьянами одобрен. Но Маяковский же зол на Ленина, значит, можно преуменьшить заслугу его в лозунге «Власть – советам, земля – крестьянам…».

Товарищи газетчики,

                                          не допытывайтесь точно,

где была эта битва

                                    и была ль когда.

В этой главе

в пятиминутье всредоточены

бывших и не бывших битв года.

 

 

Не Ленину стих умиленный.

В бою

славлю миллионы,

                                    вижу миллионы,

миллионы пою.

Внимайте же, историки и витии,

битв не бывших видевшему перипетии!

Маяковский тут впрямую признаётся, что битва против Ленина, против военного коммунизма – не бывшая битва во время писания поэмы (он её просто предвидит, и она – за советы без большевиков – таки началась после гражданской войны, после времени написания поэмы).

Но вообще-то, читать поэму – казнь. Едва с ума не сходишь от непонятности, что к чему. Даже и зная про ««ВИЛьсона», то есть Владимира Ильича Ленина», читать невозможно. Но понимаю, почему так сделано. – По одному случаю со мной.

Пом директора по кадрам в секретном НИИ, где я работал, получил, как я понял впоследствии, в перестройку, распоряжение от куратора КГБ по нашему НИИ, чтоб я за длинный язык был уволен якобы по собственному желанию. Пом спустил распоряжение по инстанции моему начальству, но и решил сам разобраться. Воспользовался случаем (я к нему пришёл вручить своё заявление о просьбе продвинуть меня в очереди на получение кооперативной квартиры в связи с согласием впереди стоящих пропустить меня, в чем те на моём заявлении подписались). Устно я добавил, что на заявлении нет ходатайства непосредственного начальства, так как я к нему не пошёл, понимая, что ему не до меня, ибо (я прослышал) на него накатал кто-то анонимку, что он выдавал подпольщиков немцам, тогда как, наоборот, он им помогал и потому начальником теперь служит. Пом вытянул меня на откровенный разговор о моём мнении по еврейскому вопросу. Я скрывать ничего не стал и объяснил, почему не скрываю (чувствую себя русским, а не евреем и лично не испытываю никакого антисемитизма). И сказал, что это 20-я беда в СССР. (В Литве, хоть литовцы и истребили всех евреев, не успевших эвакуироваться, но после войны те истребители исчезли из поля зрения, и антисемитизма стало меньше, чем на Украине, откуда меня в Литву привезла мама десятилетним.) Пом, в связи с близившимся, как он сказал, поднятием – забыл где – еврейского вопроса в СССР предложил мне написать своё мнение в какую-нибудь центральную газету. Я согласился. Написал. Отослал в Литературную газету с предложением в конце… (Газета выходила на 16 страницах. На 9-й бывало о международных событиях.) Я предложил при сообщении на 9-й о том международном обсуждении еврейского вопроса в СССР на 8-й странице дать подвал о композиторе Вайнберге. Что в ЛГ и сделали. Пому я письмо не показал, а только сказал, что послал в ЛГ (и через год получил кооперативную квартиру). А само письмо я написал так закручено, чтоб газете было невозможно сделать из него цитату, не искорёжив мой текст. Я это сделал, чтоб с чистой совестью рассказать лучшему другу (он еврей, не считавший еврейский вопрос в СССР таким уж неважным), что со мной произошло. Он меня всё равно не простил и назвал предателем,  с чем я не согласился. Хоть всё же гордился, что моё письмо, благодаря стилю, не было ни опубликовано, ни процитировано.

В общем, я Маяковского понял с этой нечитабельностью поэмы. А сам Маяковский её ещё и издал анонимно.

Но всё это я пишу в качестве подхода к рассмотрению его стихотворения «Юбилейное» (1924), где он восстаёт против Луначарского с его богостроительством и культом Ленина и Пушкина в связи со 125-й годовщиной рождения поэта.

«…перенесение на авторское «я» свойств «не-я»» я могу себе позволить считать рождённым подсознательным идеалом Маяковского, прудонизмом или анархизмом как настоящей революцией, которая сорвалась из-за большевиков, начиная с января 1918 года.

А это ж особое ощущение, когда подсознательный идеал рождает, чем осознаваемым  себя выразить.

И Маяковский вполне мог чуять, что с Пушкиным происходили такого же качества озарения.

Но Пушкин был поэт вдохновляемый точно не тем, чем Маяковский. Зато из Пушкина Луначарский делал не то, чем тот был по-настоящему ценен. И Маяковскому хотелось стать на сторону по-настоящему ценного Пушкина, ценного художественностью (следами подсознательного идеала, если по-моему, и что чуял и Маяковский). Но! Как быть с верностью анархистской революции? – Надо поймать себя на моменте предательства этой революции. То есть, когда проявляешь слабость и отдаёшься ревности из-за неверности Лили Брик (не с мужем, Осипом, а с кем-то четвёртым), а так же, когда не пишешь простецкие плакаты. (Р-р-революционность же в морали у Маяковского это теория стакана воды, ревность не предполагающую, а то же в живописи – простонародные плакаты.)

Я

   теперь

свободен

      от любви

и от плакатов.

Вот в такую минуту слабости революционера  и можно подъехать к врагу, Пушкину, с позитивом в душе и искренне: плакать о своей духовной слабости революционера.

Как плакать?

Способом издевательства над экстраординарным, что есть эстетическое по меньшей мере (если пребывать в моей системе ценностей, что эстетическое {необычно о знаемом} ниже художественного {необычно о незнаемом, о подсознательном идеале}).

Например.

Все знают, что земля – шар. – Так вот это:

Можно

              убедиться,

                                   что земля поката, —

сядь

          на собственные ягодицы

                                                          и катись!

является ж экстраординарностью? Это ж эстетическая ценность? Ниже она, чем художественность… Вот я, мол, перед тобой, Пушкин-художник, и смеюсь над всего лишь эстетичностью, как и ты поступал: кюхельбекерно и тошно.

Или вот пример: насмешка над такой всего лишь эстетической ценностью, как рифмоплётство:

Только

        жабры рифм

                                       топырит учащённо

у таких, как мы,

                              на поэтическом песке.

Всё это примеры единства с Пушкиным. Но. Как изворот от плоского плача несгибаемого революционера о своей слабости (стихи, что перед выше процитированными):

Нет,

  не навяжусь в меланхолишке черной,

да и разговаривать не хочется

 ни с кем.

Он имеет Пушкина за кошку, перед которой не стыдно заголиться, если это словесной эквилибристикой сопроводить.

Этакий выпад против Луначарского, занимающегося с помощью Пушкина богостроительством: постепенным поднятием народа до аристократического уровня Пушкина. Чем, собственно, бессильно пытаюсь заниматься и я (публика, которая заходит в канала Яндекс-Дзена не та, чтоб просто понимала хотя бы, что я пишу).

Ну, или вот ещё пример в том же роде:

Нами

     лирика

       в штыки

 неоднократно атакована,

ищем речи

 точной

  и нагой.

Но поэзия —

       пресволочнейшая штуковина:

существует —

и ни в зуб ногой.

Например

вот это —

говорится или блеется?

Синемордое,

      в оранжевых усах,

Навуходоносором

библейцем —

«Коопсах».

«Коопсах» это мещаннейшая вывеска кооператива сахарной промышленности, выполненная с использованием модного в элитарных художественных кругах отступления от натуроподобия (лицо нарисовано… синим), но с использование азбучного контраста дополнительных цветов: синего и оранжевого.

Такая вывеска имеет эстетическую ценность, над которою можно посмеяться как над второсортной по сравнению с художественной в обществе настоящего художника Пушкина, идейного врага ультрареволюционного поэта, анархистский коммунизм которому давай немедленно, если покопаться в последней глубине его души.

Вот только вопрос: эта последняя глубина его души оставила какие-то следы, чтоб стихотворение «Юбилейное» мне позволить себе назвать художественным? – Что-то эта ультратонкая игра в насмешку над насмешками отдаёт игрой сильного ума, а не проявлениями подсознательного идеала.

Или какая-то общая тоска как странность при юбилейной тематике это как раз и есть искомый след – идеал-то анархического коммунизма, пахнет, свершиться может только в благом для всех сверхбудущем, что есть это попросту пессимизм.

 

11 ноября 2020 г.

Share
Статья просматривалась 178 раз(а)

Добавить комментарий