Добром добра не будет – только через зло!

Попытка медленного чтения рассказа «Сон» (1904) Бориса Зайцева.

 

Ну чем, смотрите, не воспевание вот этого и тут мига («был четвертый час дня – в июне, при слегка склоняющемся к горизонту желто-раскаленном солнце»)?

«Пройдя в свои две комнаты, Песковский не раздеваясь сел на подоконник и растворил окошко.

В комнату поплыл тихий, слабый и радостный воздух. Ровное болото было перед глазами, а на горизонте проступал кольцом лес. Сплошь до него по болоту росли странные нежно-белые цветочки, и от ветерка, ходившего под золотистым млеющим небом, цветочки гнулись волнами покорно и кротко и как будто тихо звенели в тон светлому небу с бесплотными тающими облачками. Комары, золотясь на солнце, реяли зигзагами; откуда-то летел тонкий пух. Бекас жалобно блеял в вышине.

Песковский устало глядел перед собой; потом улыбнулся.

Этот тихий, странно звучащий, нежно пахнущий и колеблющийся мир показался для него чем-то совсем новым, невиданным и неожиданным – будто высота трепетала в хрустальных, тонких и хрупких, созвучиях».

У меня заноза с импрессионизмом в живописи. Не то, чтоб я был заносящимся человеком, но у меня появилась претензия, подтвердившаяся, на мой взгляд, в десятках случаев с десятком, наверно, живописцев грани 19 и 20 столетий. Те, мол, ощутили несчастность этой колоссально ускорившейся жизни (Моне голодал – лучший пример), но не пали духом, а саму эту жизненную ничтожность, если не прямую несчастность, воспели, выразив саму эту вибрацию скорости.

Я повторяю: десятки тогдашних картин и имён мне это подтвердили.

И я возмечтал, чтоб не называли импрессионизмом изображение мгновенности в изменчивости БЕЗ мизерности.

Но я никогда не знал, что есть импрессионизм в литературе. И вдруг читаю у В. Маркова, что был и что Борис Зайцев его представил.

Учёные же так всё путают про «измы» того времени (символизм = или ≠ декадентство = или ≠ импрессионизм), что «противоречивые и запутанные подробности этого процесса способны довести историка до отчаяния» (В. Марков).

А тут я со своей жаждой мышления формулами.

Выданная Зайцевым «полусонная безбрежная жизнь» годилась бы в формулу импрессионизма: «хвала абы какой жизни». Но. Она как раз противопоставлена низменной абы какой деятельности:

«Там, вдали, где в таком же домике, что и у него, жил и работал его товарищ, шла и бурлила жизнь, видно было, как маленькие, покорные и замученные человечки аккуратно складывали черно-бурые четырехугольники из торфа, как катали они свои тачки по проложенным дорожкой дощечкам; там валялись грудами безобразные вывороченные корни, пыхтели в красных будочках машины и дым из них вился темными кольцами. Песковский же не жил и не работал: он лежал, бродил, слушал шелест трав, дышал воздухом и прозябал без дум, волнений и забот».

Значит, я в который раз натыкаюсь, на извращение понятия импрессионизм? Перед нами пробуддизм какой-то, идеал малочувствия?

«Сидя по утрам в чуть туманные, розоватые дни, когда воздух неясно-тонок и дрожащ, над далями болота стоит дышащий, серебристый пap, когда нежней и таинственней звон цветочков на болоте и неяркое, бледно-красное солнце стоит невысоко, Песковский забывал о времени, не чувствовал тяжести тела и просиживал часами на крыльце своего домика. Мир истончался тогда для него, все вокруг обращалось в неясное, дымчато-розоватое реяние, точно все было завешено легкими, колыхающимися, смягчавшими контуры пеленами.

Ветер тихо веял в лицо, и хотелось навсегда уйти в неизведанные глуби лесов, млевших на горизонте, казавшихся такими призрачными, фантастическими, манящими».

И фамилия героя соответствующая – как песочные часы: ничто не влияет.

Или нет тут безразличия? Сплошное удовольствие. Как рай на земле. Сбывшееся благое сверхбудущее, поданное «в лоб».

«К вечеру, в тихий час заката, в теплом пламени солнца стояли на небе нежно-хрустальные, с фиолетовым, облака, то разлетавшиеся крупными музыкальными массами, то свивавшиеся в длинные тонкие воронки. Тогда казалось, что благовонные светлые потоки, реки дивных лучей истекают с этого безмерного неба и обвевают все здесь внизу – все, внимающее с благоговением и трепетом этим облакам и лучам. Повсюду вокруг себя и за собой чувствовал Песковский тогда таинственные тихокрылые дуновения, как будто все было наполнено невидимыми и бесплотными существами, будто Бог стоял везде вокруг, куда ни глянь».

Наивный символизм, как у Пюви де Шаванна…

Пюви де Шаванн. Воздушный шар. 1870.

Только отставший на 34 года?

Э, нет…

«А там, глубоко внизу, ниже мха и корней трав, – Песковский чувствовал – лежит этот тысячевековой, рыхлый и жуткий пласт, глухой и безглазый, что принял в себя, подверг тлению и изрыхлил бессчетные мириады цветов, трав, лесов, кольцом толпящихся вдали. На само небо дерзнул бы он, если б имел власть. И дымчатые дали, бледно-розовые цветочки, струящийся и колеблющийся воздух казались легким, лживым миражом, случайной игрой тонов, нежной мечтой, взросшей над страшной и непонятной глубью Неведомого. Прислушиваясь к тихой и таинственной подземной жизни, Песковский чувствовал, что и он сам, и все, что цветет в нем стихийно и бездумно, – как на болоте эти бледные цветы-призраки, – что все это сдунется тоже стихийным, тоже недумающим, и кроткие, беззлобные и наивные мечты его безвозвратно сгинут и перейдут в глухую, незримую пыль, что без остатка развеется по сторонам».

Формула (уж простите меня) зрелого символизма подобна пословице: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасёшься.

Наступила предосень.

«Выпали дни полной, загадочной тиши. Целый день легкие серебристо-серые облака стерегли болото, вглядываясь в заснувшие травы, а к вечеру лицо их мутнело, хмурилось, и вниз падала мертвенная тень. Потом тихо, чуть заметно выпадал дождь. Казалось, тонкие капли его, бороздившие воздух, не весили и сползали вниз с неба неизвестно зачем. Песковский, сидя дома перед раскрытым окошком, часами слушал сонный лепет, полузаглушенный монотонный звон капель, – и небо, все темневшее, пухнувшее и по-прежнему молчаливое, распростершееся над ним и побледневшим, замершим болотом, небо, славшее такой робкий и странный дождь, казалось таинственным, зловеще-мистичным. Пустота слоем стояла над болотом, и в ней, – тихие и страшные, – шуршали капельки дождика. А к вечеру все это закутывалось в неясные, висящие, беззвучные туманы».

Болото загорелось.

«Вблизи у пожара было еще тише – тем особенным беззвучием, которое слышно даже сквозь нарушающие его звуки. Торф, высохший мох и стебельки неизвестных трав тлели покорно и умирали рядами, как и рождались в свое время; порывы ветерка разливали новые и новые пятна тления, расползавшиеся, как масло на бумаге; и это легкое потрескиванье засохших трав, бледные, шипящие язычки пламени, вспыхивавшие временами, когда загоралась сухенькая елочка, – все эти посторонние и случайные шорохи не позволяли забывать о главнейшем, что без воли и без желания совершалось в глуби. Несколько раз Песковский расковыривал сучьями торф далеко от поверхности, и всякий раз удушливый сизый дымок вился изнутри, как будто затлела сама земля, произведшая на свет Песковского…».

Я чего не понимаю: почему вещь называется «Сон»?

«Уезжая, он знал, что скоро, быть может, всего через несколько дней, все, что он полюбил здесь за время своей отшельнической жизни, превратится в черную дымящуюся корку, которая тоже развеется пылью на все четыре стороны.

Но что-то, – подслушанное и подсмотренное здесь, впитавшееся и ставшее частью его существа, легко звенящее и веющее, как ветерки и цветочки тогда, ранним летом, – оцепляло его с головы до пят. Как будто сердце его навсегда оделось в волшебные, светло-золотистые, легкотканые одежды и стало неуязвимым».

Сверхбудущее чует?

«Отъехав с версту, Песковский оглянулся: дым белел на том месте, где стояло его жилище, а много выше, на неясном, молочно-розоватом небе, стояло круглое, оранжевое в радужном ореоле солнце».

Говорите мне после этого, что формулы немыслимы в науке об искусстве.

Или напомните мне, что объяснить, почему рассказ называется «Сон», я не смог, так и молчать должен о формулах в науке об искусстве.

 

 

Впрочем, через два дня я догадался, зачем рассказ назван «Сон». Гулял и само вдруг в голову пришло ниоткуда.

Рассказ против наивного символизма шаванновского типа.

Вы посмотрите на ту репродукцию. – На дату посмотрите. – Это время разгромной для Франции войны с Германией. Вот Пюви де Шаванн и дал картину, исполняющую компенсаторную функцию. Не испытательную, главную для неприкладного искусства. То есть Шаванн дал произведение прикладного искусства.

Если к правде святой

Мир дороги найти не умеет —

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

Зайцев своим рассказом возразил: «Добром добра не будет – только через зло!»

А издано в 1904 году. В феврале того года началась Русско-Японская война и через год начнётся первая русская революция. Если рассказ сочинялся до начала войны или даже в самом начале её, когда: «Внезапная атака японского флота на русские корабли в Чемульпо и в Порт-Артуре и последовавшее объявление войны вызывали патриотический подъём. Провозглашение царского манифеста о начале войны сопровождалось многочисленными демонстрациями, не только в столицах, но и в губернских городах» (https://histerl.ru/periudi_istorii/russko-iaponskaia_voina/pervaya-russkaya-revolyuciya.htm#i), то можно даже заподозрить Зайцева реалистом. Он, мол, чует то, чего ещё никто не чует.

 

28 ноября 2020 г.

Share
Статья просматривалась 106 раз(а)

Добавить комментарий