«Это наша с тобой биография»

                                                              Владимир Сенненский

                      «Это наша с тобой биография»

Только давай договоримся — все вопросы потом. Уверен они будут. Но потом.

В 1918 году папа, после скитания в поисках работы, оказался в Перми. Там нашёл работу в крупной портняжной мастерской. Однажды пошёл на базар в поисках дешёвой еды и … попал в облаву.

Разговор с задержанными молодыми парнями был короткий — или в Красную армию, или в овраг на краю города. Так папа стал красноармейцем Средне-уральского стрелкового полка. Отсюда начались удивительные события. Во-первых, во всех и всяческих бумагах появилась запись «в Красной Армии с 1918 года, добровольно». И это «добровольно« несколько раз здорово выручало.

Главное, в 1936 году, когда мама вытаскивала его из тюрьмы, вернее, уже из лагеря под Москвой, в «оправдательном» документе ЦКК это было отмечено!

А ещё, через некоторое время, комиссар, еврей, объявил о создании в полку ячейки РКП(б) и предложил, конечно категорически, записаться в большевики. Папа отвечает, что уже состоит в партии. Как так? А так — состою в «Поалей цион». Забудь об этом навсегда. Но папа не забыл! И поступил правильно. Все документы еврейских партий вскоре оказались в руках ЧК-ГПУ-НКВД. Тем, кто скрыл своё пребывание в бунде и т. п., пришлось очень несладко. Во всех анкетах и автобиографиях папа писал, что, мол, да, состоял несколько месяцев, но, «убедившись в мелкобуржуазности», вышел. Обходилось почти всегда.

    Воевать долго не пришлось. Примерно через месяц их полк был почти полностью разгромлен. В архивах об этом событии остались лишь полторы строки — полк переформирован. Папа был ранен в ногу. Несложное ранение, но его не отпустили. А так как рана долго не заживала, то определили кашеваром. И тут произошла встреча, которая хорошо откликнулась аж 15 лет спустя. К обозу прибился голодный парнишка. Помогал таскать дрова, колоть на чурбачки для походной кухни. За это папа его кормил. А потом и расстались. Папу отпустили, а парнишка пошёл за полком.

Папа вернулся на родину и стал понемногу шить, а, заодно, организовал профсоюз портных и шорников. Но его «воинских» заслуг не забыли и записали, опять «добровольно» в ЧОН для участия в подавлении левоэсеровского мятежа, которого фактически не было. Его раздули из-за дискуссий в местной печати. Так прошло около двух лет или больше. Но уже в 1922 году мы «видим» папу женатым и красноармейцем в Намангане! Как только папу призвали, то мама ринулась за ним. Вытянуть подробности их пребывания в Средней Азии было почти невозможно. О боях ни слова. Потом папа проговорился — пленных не брали. С обеих сторон. Где их содержать и чем кормить, когда своим не хватало? Папа сказал, что не убивал. Были, сказал, «любители» сквитаться. Помнили только жуткий голод и постоянную жажду. Одна довольно большая лепёшка (да, вкусная, но одна) и пару стаканов воды. Иногда бывало больше, когда громили очередной аул. А мама уже была в «интересном положении». Чтобы её и мою будущую сестру подкормить, папа сумел определить беспартийную(!) маму заведующей женотделом Наманганского райкома РКП(б). Да, так было! А ещё через пару месяцев открылась прежняя рана и папу демобилизовали. Вернулись в Сенно. Работы нет и не предвидится. Все погодки уезжают в поисках лучшей доли. Минск, Ленинград, Москва.

Мои в Москве. Папа устроился на фабрику «Красный воин», а мама — на какие-то профсоюзные курсы и знакомится там с Полиной Акимовой. Знакомство перерастёт в дружбу на всю жизнь, но мама так и не узнала, где работает и чем живёт Полина. А это хорошо было бы знать! Блюмочка! Тебе надо вступать в партию. Сейчас «Ленинский призыв», рекомендацию дам. Какая партия? У меня вот-вот второй родится! Тем более, вам нужна помощь. Я нашла для тебя работу. Пойдёшь профорганизатором и запарщицей на шёлковую фабрику, ненадолго, а потом и дальше. Так и случилось. После родов (моего самого старшего брата Анатолия) мама несколько лет проработала контролёром и учётчицей, благо ещё в Сенно окончила с отличием школу второй ступени. Хорошо владела русским. А в это же время папа, не имея даже среднего образования, попадает на рабфак и становится начальником цеха, а вскоре и техноруком фабрики! Так было! Не вру ни единым словом, только немного путаю даты. Заработка обоих стало хватать на няньку и на появление третьего — моего старшего брата Роберта.

И снова Полина! Блюмочка! Подай заявление об увольнении «в связи с переводом(!) на другую работу. Куда, на какую, зачем? Не спрашивай пока, подавай заявление немедленно, завтра всё оформим.

Зявление подала, но тут случается новый и страшный обрыв в биографии моих родителей. Папа возвращается домой и объявляет — едем в Сибирь! Как, почему, зачем? Оказывается вызвали в ЦК и объявили о назначении начальником политотдела в зерносовхоз «10 лет Октября» Поспелихинского района Западно-Сибирского края. Никакие отговорки, дескать, я — портной, а не крестьянин, даже не рассматривались. Ты — член партии и поедешь туда куда направлен. И немедленно. Вот так! Что поделать? Собрались и поехали. Только мама успела (как она предугадала!) «забронировать» нашу комнату в коммуналке.

И ещё одна удача. Совхоз оказался вполне благополучным. Видимо, сказалось, что почти все рабочие были ссыльные кулаки, просто не привыкшие лодырничать. В совхозе был даже свой автомобиль (есть фото). Собрали приличный для того времени урожай. Но добра без худа не оказалось! Не успели сдать весь хлеб, как пошли непрерывные дожди. Остатки укрыли брезентом в сараях и часть раздали жителям под ответственное хранение. Из Новосибирска пошли телеграммы — почему не сдаёте всё намолоченное? Директор и отец отвечают: размыты дороги, идут дожди, возить невозможно, погубим зерно. Телеграмма от самого Эйхе — немедленно сдайте всё что намолотили. Отвечают: погубим хлеб, сдавать не станем до холодов, сдадим когда подмёрзнут дороги. В «ответ» прибывает некая группа карателей и выездная сессия. Судят в клубе. Папа и директор совхоза Николаев получают по 10 лет и отправляются под конвоем в Новосибирск. Уполномоченного НКВД Блаума (в дальнейшем — дядю Яна) отстраняют от работы. Маму выгоняют с работы из отдела кадров совхоза.

В Новосибирске папа работает на строительстве трамвая. Тяжело. Шпалы и рельсы укладывали вручную. И тут случается невероятное. Ты опять не поверишь, но так было, так случилось! Посмотреть на работу заключённых приезжает зам. начальника тюрьмы и, увидев папу, бросается его обнимать! Это был тот самый голодный парнишка, которого накормил и приютил папа во время службы кашеваром в полковом обозе. Я не помню его имени. А жаль. Наутро папа становится культработником тюрьмы, что-то обсуждают, и этот парень своей властью, опять не поверишь, отпускает папу в Москву, «бороться за правду». Даже организует т. н. литер на билет. Более того, в старых бумагах нашёл «Талон приходного ордера на оружие» — наган и патроны к нему — семь штук. Талон датирован, ты опять не поверишь, тридцать шестым годом!

    А мама, с тремя детьми, ещё в Поспелихе и ничего не знает о вывертах отцовской судьбы. Забегая недалеко вперёд, скажу, что папа припёрся прямо в приёмную на Лубянке, гле его немедленно арестовали и отправили в лагерь в Щукино, на строительство канала «Москва-Волга».

Мама понимает, что надо что-то предпринимать. Не знаю подробностей, но уволенная и с тремя малыми детьми на руках оказывается в Москве. Невероятно! Но так было. Разыскивает Полину Акимову и получает дельный совет — найти Николая Шевкова и просить его о помощи. Разъясняю: Николай Иванович Шевков — простой портной, выпивоха, но не только. Он член партии с какого-то дореволюционного года. Работал вместе с папой на швейной фабрике. Но самое главное — Шевков закадычный приятель самого Емельяна Ярославского с тех самых дореволюционных времён. А Ярославский в те времена был председателем ЦКК (центральной контрольной комиссии), которая обладала совершенно фантастическими правами. Ярославский назначает партследователя с «пожеланием» оправдать. И тут сыграли все прошлые явные и неявные заслуги отца — «в Красной армии добровольно», «партвзысканий не имел», «рабфак» и прочие.

Решение — понёс достаточное наказание, из-под стражи освободить, в партстаже отметить перерыв. Кстати, за отмену этого перерыва в партбилете отец боролся всю жизнь, но с тем и ушёл из жизни. А мама? С ней ещё больше перемен. Полина : «Блюмочка! Раз всё в порядке, то надо работать». Где? Как найти работу? Работа для тебя уже есть! Я рекомендовала тебя.

Вот так, на несколько лет вперёд, мама стала директором столовой Лечсанупра Кремля! О том, предыдущем директоре, молчок. Отчасти спасало знание основ еврейской кухни. Потом отыскала повара с ресторанным опытом и дело пошло. Там, конечно, кормились не высшие начальники, а врачи и рядовые сотрудники. Но всё едино, как потом рассказывала мама, страх давил все несколько лет, до тридцать седьмого или тридцать восьмого года (точно не помню).

И опять Полина! Блюмочка, немедленно подай заявление «в связи с переводом на другую работу». На этот раз мама оказалась в Наркомфине, крохотным начальником в тихой заводи хозяйственного управления. Там проработала 20 лет, до пенсии. Полина частенько приходила в гости, но где и кем работала так и не говорила. Только выходя на пенсию (одновременно с мамой) рассказала, что была награждена ордером на отдельную квартиру!

    А папа? С ним по-прежнему фантастические метаморфозы. Вернулся на учёбу и ещё не успев защитить диплом был вызван к директору. — Принимай швейный факультет. То-есть студента назначают деканом! Но отец уже научен и, мысленно пожав плечами, пошёл принимать дела.

Так прошло что-то около года или больше. И вновь поворот, точнее взлёт туда, откуда падать было много больнее. Вызывают в ЦК. Короткая беседа «ни о чём» — видно, что всё о нём уже хорошо знают.

Далее отправляют в кабинет этажом выше и там объявляют:

— Вы назначаетесь Главным инженером тире заместителем начальника Главного управления швейной и парашютной промышленности Наркомлегпрома СССР Союза ССР. Вопросы есть? Нет. Приступайте.

В этой должности отец провёл около тринадцати лет. Однажды я спросил: — «Пап, а ты знал, что было с людьми, которых ты заменял?» Ответил, что никогда не спрашивал, вполне понимая, что ничего хорошего с ними не случалась, а за такой вопрос могли и с тобой сотворить что угодно. Как-то на партсобрании один гад спросил: «В каких отношениях вы были с ныне разоблачённым врагом народа таким-то?» Отец признался, что похолодел (думал, что велели специально, провоцировали), но всё-же нашёлся и ответил: — Я, как и вы, состоял с ним в одной парторганизации! На этом всё окончилось.

Служба в главке принесла улучшение достатка семьи. Самое ценное — приняли в дачный кооператив «Швейник», где в летнее время росли все мы, дети множественной родни, да и наши дети.

   Война! Семья разделяется. Старшие сестра и брат — в армии. Мы, двое младших, с мамой в Казани. Все наркоматы перебрались в Куйбышев, но папа остаётся в Москве, в небольшой оперативной группе от каждого наркомата при Косыгине. Несколько эпизодов.

В конце сорок первого года потребовали полностью оснастить, то-есть одеть в зимнее, обуть и снарядить восемнадцать дивизий. А производственных мощностей хватало чуть больше, чем на половину! Пришлось принять массу жестоких мер, включая увеличение сменности до 12 часов. Но не забыли и о увеличении пайков льготного питания на производстве. Труднее всего было с тканями и овчиной. Как временную меру, стали шить подшинельники типа телогреек на вате. Справились! Но никакого поощрения за труд вложенный в победу под Москвой не произошло.

Зато, в самом конце сорок второго (или начале сорок третьего) было дано Сталиным указание « армию одеть в погоны». По сравнению с остальными проблемами — пустяк. Но в результате — орден! Вот так и трудился отец, за исключением выездов на фронтовые базы снабжения. Приходилось обязательно проверять поступление и расходование обмундирования. К сожалению, постоянно находили случаи воровства.

Кончается война. Папа в той-же оперативной группе, но с совершенно иными задачами — реституция и контрибуция, т.е. идти вслед за наступающей армией, отбирать и возвращать на родину всё по своей отрасли и отбирать всё-всё по их отрасли. Вот фото, где он снят в Берлине. На плечах погоны подполковника, хотя папа всего-то капитан запаса. Так было велено. Вернулся в сорок шестом. Главная личная добыча — шикарный радиоприёмник «Кёртинг», который я ухитрился спалить, и новейшая швейная машина «Зингер» с электроприводом и приставкой для вышивания.

Ещё один, уже трагикомический случай. В войну все начальники в главках работали до двух-трёх часов ночи и никто не уходил, пока в кабинете «хозяина» не погаснет яркий свет. Однажды папа, вернувшись домой, крепко уснул, его разбудило яркое летнее утро. Было уже около девяти! Бегом в машину. В те времена наркомат размещался на улице Кирова (Мясницкая?), в хорошо известном доме, построенном по проекту Корбюзъе. Отец влетает в правый подъезд, которым пользовался Косыгин и все начальники главков. Не дожидаясь лифта бегом по лестнице и там его останавливает офицер охраны «Исаак Яковлевич!» Заметь — они знали поимённо(!) всех руководящих сотрудников. Папа остановился. «Что?». Лейтенант указывает отцу под ноги. И папа видит, что он в тапочках и пижамных брюках. Хорошо, что отец хранил в кабинете полный комплект одежды, который пригодился ему на этот раз и ещё, в сорок девятом году, когда поздно ночью возвращался электричкой на дачу, был остановлен четырьмя бандитами и раздет до трусов. Даже носки отобрали. Но отдали документы. Отец сказал им спасибо! Утром вернулся на работу, одетый в дачное тряпьё, и там переоделся в тот-же запасной комплект. В милиции заявление приняли, но честно сказали, что найти грабителей практически невозможно. Все силы брошены на раскрытие серьёзных преступлений, а «костюмчик ваш, наверняка хороший, уже ушёл на каком-нибудь рынке».

    И опять новый поворот в отцовской судьбе. Нет, в целом жизнь шла более-менее благополучно, пока не начались грозные сигналы конца сороковых и начала пятидесятых. Весной пятьдесят первого отца вызывает начальник отдела руководящих кадров. Были такие «отделы» в каждом министерстве.

— У вас в работе найдены серьёзные недостатки и упущения.

— Я ничего не знал о проверке, но готов дать объяснение по всем замечаниям.

— Не надо. Уже принято решение освободить вас от занимаемой должности.

— Ну, что ж. Никакой работы не боюсь. Я портной, умею шить.

— Нет-нет. Вы не поняли. Вам предлагается перейти на другую работу. Либо директором крупного предприятия, скажем, завод №10 (парашюты), либо на педагогическую работу.

Папа, как говорил, задумался только на несколько секунд (директором завода — верный арест, таких случаев уже несколько).

— Я согласен на педагогическую работу.

— Хорошо, мы дадим соответствующее письмо директору института…

Вот так, с сентября, папа стал ассистентом кафедры с окладом аж тысяча сто рублей против прежнего многотысячного. Ничего, сказала мама, и не то бывало. Но папу ждала ещё одна неожиданность. Кадровик института сказала, что директор велел прислать к нему отца немедленно, как только он появится. Отец пошёл и, как рассказывал, не ждал ничего хорошего от такого вызова. И сильно ошибся. Директор, Иван Арсентьевич Петров (да хранится имя его), вышел из-за стола, жестом предложил сесть, присел рядом, побарабанил пальцами по столу, посмотрел папе в лицо.

— Ну, что. Пока ничего страшного. Бывает. Приступай к работе, а там посмотрим.

Через неделю папу вызывает заведующий кафедрой (кстати, наш сосед в дачном посёлке):

— Ваш предшественник, как известно, не специалист в технологии швейного производства и, кроме того, серьёзно болен (на самом деле, уволен за пьянство). Вам придётся начать чтение лекций по этому курсу. Готовьте конспект.

— Но ассистентам не разрешено чтение лекций.

— Конечно знаю. Поэтому директор дал ставку «старшего преподавателя» персонально для вас. Оклад — тысяча восемьсот.

Это было ещё одной неожиданностью. И папа, по вечерам, плотно засел в «Ленинке», благо жили очень близко, в трёх сотнях метров от нужного входа.

А после зимней сессии ещё одна неожиданность. Вызывают к директору. Результат — ярмо замдекана, но и новое повышение зарплаты. И ещё не всё! Через очередные полгода новый вызов. На этот раз дружески, но жёстко:

— Готовь документы на доцента.

— Но у меня нет степени и нет серьёзных работ. Только несколько коротких заметок, да плакаты по технологии и технике безопасности.

— Ты конспект лекций написал?

— Да.

— Залитуем и издадим отдельной книжкой. Вот тебе и серьёзный труд.

Далее. Приготовь письмо в ВАК с просьбой освободить тебя от кандидатского экзамена по английскому. Остальные тебе сдать элементарно. Дальше. Звонила директор нашего отраслевого издательства. Они ищут авторов и соавторов учебного пособия по моделированию и конструированию женской одежды. Я твёрдо рекомендовал тебя. Свяжись немедленно. После выхода книги сможешь подать на степень без защиты.

— А совет не прокатит?

— Дурацкий вопрос. Это не твоя забота. Готовь документы скорее.

— Иван Арсентьевич! А вам за меня ничего не будет?

— Пока тихо, хотя ТАМ, конечно, знают.

— Спасибо.

— Ладно, успеется. Иди, работай.

Но на этом «дело» не закончилось. Только пришло письмо, что «ВАК разрешил выдать аттестат доцента», как отцу дают новое назначение — деканом другого факультета! Зарплата прибавилась, а работы ещё больше. И всё сказалось достаточно быстро.

Летом пятьдесят седьмого я возвращаюсь из турпоездки в Чехословакию. Папа лежит на матрасе прямо на полу. Вокруг хлопочет мама. В больницу не отдала. Первый инфаркт! После второго пришлось перейти на половину ставки. После третьего — на пенсию. Пенсия — отдельная песня под названием «Хождение по мукам». Соответственно партийному стажу и высшему чину, который занимал человек достаточно много лет, ему полагалась пенсию союзного значения — 1200 рублей. Отцу дали пенсию местного значения — 600 рублей. Снова инфаркт. Опротестовал, что заняло пару лет. Дали республиканскую — 900 рублей. Снова больница старых большевиков на шоссе Энтузиасстов. Опротестовал, что заняло ещё три года, и, наконец, дали союзную. Одновременно вёл борьбу за отмену «позорной» строки в партбилете о перерыве в членстве. Неудачно. «Перерыв в стаже внесён в соответствии с материалами Вашего дела в ЦКК и для изменения нет оснований». Папа! Ну что тебе этот перерыв? Гори он огнём! Ты не понимаешь. Это позорное пятно, которое я не заслужил. Какое ещё «пятно», кто знает об этом идиотском перерыве, кроме тебя и меня.

А мамы уже четыре года, как нет. Папа сердится и уходит в свою комнату, хлопая дверью.

И последняя «неожиданность». Папа ушёл из жизни на один день позже смерти В.Высоцкого. А наши все похоронены на Ваганьковском. Поэтому брату пришлось, используя все связи (он занимал высокий пост), три дня добиваться разрешения на похороны. Вот так.

Share
Статья просматривалась 172 раз(а)

Добавить комментарий