Ефим Бершин. И когда это было — мне вспомнить уже не дано…

И когда это было – мне вспомнить уже не дано.
На царапину памяти не наложить подорожник.
Но всплывают ночами, как кадры цветного кино,
балагула, веселый портной и безногий сапожник.

Три ошибки войны, по ошибке оставлены жить
в этом маленьком городе, там, где по воле Господней
вечным Жидом назначен был каждый расстрелянный жид,
под стволом автомата встававший на край преисподней.

Три ошибки судьбы выпивали сперва по одной,
бесконечный свой спор завершая едва ли не дракой.
Балагула — уздечкой, портняжьим лекалом – портной,
а безногий сапожник сурово размахивал дратвой.

И на их пиджаках полыхали войной ордена
за Берлин и Варшаву, за взятие рая и ада.
За безногую жизнь осушали стаканы до дна,
и за то, чтобы помнилось то, что и помнить не надо.

Три ошибки беды — рядовой государственный сор, —
как подбитые птицы, клевали субботнюю пайку
и тянули вино, и тянули пустой разговор,
и тянули, напившись, свою «тумбала-балалайку».

Где я видел их лица? Зачем выплывают они
из далекой страны, нагоняя тоску и усталость, —
из забытых времен, от которых остались одни
головешки пожарищ, и даже страны не осталось.

На руинах страны догорел окровавленный век,
что охотился так, как за дичью охотится лайка.
Только ветхая память осталась, сухая, как Ветхий Завет.
Только три старика. И суббота. И «тум-балалайка».

Один комментарий к “Ефим Бершин. И когда это было — мне вспомнить уже не дано…

  1. Ефим Бершин

    И когда это было – мне вспомнить уже не дано.
    На царапину памяти не наложить подорожник.
    Но всплывают ночами, как кадры цветного кино,
    балагула, веселый портной и безногий сапожник.

    Три ошибки войны, по ошибке оставлены жить
    в этом маленьком городе, там, где по воле Господней
    вечным Жидом назначен был каждый расстрелянный жид,
    под стволом автомата встававший на край преисподней.

    Три ошибки судьбы выпивали сперва по одной,
    бесконечный свой спор завершая едва ли не дракой.
    Балагула — уздечкой, портняжьим лекалом – портной,
    а безногий сапожник сурово размахивал дратвой.

    И на их пиджаках полыхали войной ордена
    за Берлин и Варшаву, за взятие рая и ада.
    За безногую жизнь осушали стаканы до дна,
    и за то, чтобы помнилось то, что и помнить не надо.

    Три ошибки беды — рядовой государственный сор, —
    как подбитые птицы, клевали субботнюю пайку
    и тянули вино, и тянули пустой разговор,
    и тянули, напившись, свою «тумбала-балалайку».

    Где я видел их лица? Зачем выплывают они
    из далекой страны, нагоняя тоску и усталость, —
    из забытых времен, от которых остались одни
    головешки пожарищ, и даже страны не осталось.

    На руинах страны догорел окровавленный век,
    что охотился так, как за дичью охотится лайка.
    Только ветхая память осталась, сухая, как Ветхий Завет.
    Только три старика. И суббота. И «тум-балалайка».

Добавить комментарий