Ирина Евса. Восьмидесятые

И нервный, тонкокожий Авербах,
и песня про лихого уркагана,
и мальчики, в задраенных гробах
плывущие из душного Афгана,
и дружб неразведенные мосты,
и происки писательских шарашек,
и первый самиздат, которым ты
не столько счастлив был, сколь ошарашен;
и неуменье мыслить на заказ,
и строчек разудалая незрячесть,
и шпик, что целый год беспечных нас
отслеживал, за спинами не прячась;
дробленье судеб и мельчанье зла,
зато деталь очистилась от плевел:
вот гусеница грузно проползла,
вот под углом пчела ввинтилась в клевер;
и мы, как рыбы тусклые, текли
в полуистлевшем золоте распада,
и наспех нерестились на мели,
не помня, с кем, не ведая, как надо,
в недвижный воздух тычась, как в стекло,
не чуя дна, не веря тем, кто сзади;
и, Боже правый, сорок лет прошло,
а трещина все та же на фасаде,
и городская блеклая сирень
колеблется, своей стесняясь тени,
и снова на растяжке, как Сорель
стендалевский, душа в нестойком теле,
и гласные в затверженных азах
бессильны без наличия согласных,
и мальчики кровавые в глазах
пожизненно коней купают красных.

Share
Статья просматривалась 300 раз(а)

1 comment for “Ирина Евса. Восьмидесятые

  1. Виктор (Бруклайн):

    Ирина Евса. Восьмидесятые

    И нервный, тонкокожий Авербах,
    и песня про лихого уркагана,
    и мальчики, в задраенных гробах
    плывущие из душного Афгана,
    и дружб неразведенные мосты,
    и происки писательских шарашек,
    и первый самиздат, которым ты
    не столько счастлив был, сколь ошарашен;
    и неуменье мыслить на заказ,
    и строчек разудалая незрячесть,
    и шпик, что целый год беспечных нас
    отслеживал, за спинами не прячась;
    дробленье судеб и мельчанье зла,
    зато деталь очистилась от плевел:
    вот гусеница грузно проползла,
    вот под углом пчела ввинтилась в клевер;
    и мы, как рыбы тусклые, текли
    в полуистлевшем золоте распада,
    и наспех нерестились на мели,
    не помня, с кем, не ведая, как надо,
    в недвижный воздух тычась, как в стекло,
    не чуя дна, не веря тем, кто сзади;
    и, Боже правый, сорок лет прошло,
    а трещина все та же на фасаде,
    и городская блеклая сирень
    колеблется, своей стесняясь тени,
    и снова на растяжке, как Сорель
    стендалевский, душа в нестойком теле,
    и гласные в затверженных азах
    бессильны без наличия согласных,
    и мальчики кровавые в глазах
    пожизненно коней купают красных.

Добавить комментарий