Дмитрий Быков. Ex Portland

Цикл Овидия Ex Ponto написан на окраине империи, в городе Томы. 
 
Он был нам вместо острова Халки и вместо острова Капри:
Его прибоя острые капли, базара пестрые тряпки,
Его заборов толстые палки, ослизлого камня смрад,
Его акаций плоские прядки и срам курортных эстрад.
Он был хранилищем наших истин, не новых, но и не стыдных,
Как Чехов, наш таганрогский Ибсен, наш подмосковный Стриндберг,
Который тут же неподалеку ссыхался не по годам,
Отлично ведая подоплеку отлучек своей мадам.
Здесь доживал он средь гор-громадин, опутанных виноградом,
Но умирать переехал в Баден — не дважды-Баден, а рядом,
Поскольку жизнь — невнятное скотство, а смерть — это честный спорт,
Поскольку жизнь всегда второсортна, а смерть — это первый сорт.
…Он был нам Ниццей — да что там Ниццей, он был нам вся заграница —
Такой чахоточный, полунищий, из туфа вместо гранита,
Доступной копией, эпигоном на галечном берегу:
Он был нам Лиссом, и Лиссабоном, и Генуей, и Гель-Гью.
Ведь Наше все, как ссыльная птица, такое невыездное,
Должно же где-нибудь обратиться среди гурзуфского зноя:
— Прощай, свободная ты стихия, сверкающ, многоочит!
Все это мог бы сказать в степи я, но «К морю» лучше звучит.
Прощай, утопия бело-синяя, курортность и ресторанность.
Теперь, с годами, он стал Россией, какой она рисовалась
Из Касабланки или Триеста и проч. эмигрантских мест.
Для вдохновения нужно место, на коем поставлен крест.
Для вдохновения нужно место, куда нам нельзя вернуться —
Во избежанье мести, ареста, безумства или занудства,
И чтоб ты попросту не увидел и не воспел потом,
Как Рим, откуда выслан Овидий, становится хуже Том.
Так вот, он был для нас заграницей, а после он стал Россией —
Всегда двоящийся, многолицый, божественно некрасивый,
Его открыточная марина, заемный его прибой —
Легко меняющий властелина, поскольку не стал собой.
Так Эдмунд Кин в театральной байке то Гамлетом, то Отелло
Являлся к знатной одной зазнайке; когда ж она захотела,
Чтоб он явился к ней просто Кином — нашла чего захотеть! —
Он ей ответил с видом невинным: простите, я импотент.
Все время чей-то, носивший маску и сам собой нелюбимый,
Подобно Иксу, подобно Максу с убогонькой Черубиной,
Подобно ей, сумасшедшей дочке чахоточного отца,
Что не могла написать ни строчки от собственного лица.
Всю жизнь — горчайшая незавидность. Старательно негодуя,
Стремясь все это возненавидеть, на что теперь ни иду я!
Так умирающий шлет проклятья блаженному бытию,
Чьей второсортности, о собратья, довольно, не утаю.
Когда на смену размытым пятнам настанет иное зренье,
Каким убожеством суррогатным увижу свой краткий день я!
Какой останется жалкий остов от бывшего тут со мной —
Как этот грязненький полуостров, косивший под рай земной.
А с ним и весь этот бедный шарик, набор неуютных Родин,
Который мало кому мешает, но мало на что пригоден, —
Вот разве для перевода скорби в исписанные листки,
Источник истинно второсортный для первосортной тоски.
Share
Статья просматривалась 1 167 раз(а)

1 comment for “Дмитрий Быков. Ex Portland

  1. Виктор (Бруклайн)
    24 мая 2018 at 16:27

    Дмитрий Быков. Ex Portland

    Цикл Овидия Ex Ponto написан на окраине империи, в городе Томы.

    Он был нам вместо острова Халки и вместо острова Капри:
    Его прибоя острые капли, базара пестрые тряпки,
    Его заборов толстые палки, ослизлого камня смрад,
    Его акаций плоские прядки и срам курортных эстрад.

    Он был хранилищем наших истин, не новых, но и не стыдных,
    Как Чехов, наш таганрогский Ибсен, наш подмосковный Стриндберг,
    Который тут же неподалеку ссыхался не по годам,
    Отлично ведая подоплеку отлучек своей мадам.

    Здесь доживал он средь гор-громадин, опутанных виноградом,
    Но умирать переехал в Баден — не дважды-Баден, а рядом,
    Поскольку жизнь — невнятное скотство, а смерть — это честный спорт,
    Поскольку жизнь всегда второсортна, а смерть — это первый сорт.

    …Он был нам Ниццей — да что там Ниццей, он был нам вся заграница —
    Такой чахоточный, полунищий, из туфа вместо гранита,
    Доступной копией, эпигоном на галечном берегу:
    Он был нам Лиссом, и Лиссабоном, и Генуей, и Гель-Гью.

    Ведь Наше все, как ссыльная птица, такое невыездное,
    Должно же где-нибудь обратиться среди гурзуфского зноя:
    — Прощай, свободная ты стихия, сверкающ, многоочит!
    Все это мог бы сказать в степи я, но «К морю» лучше звучит.

    Прощай, утопия бело-синяя, курортность и ресторанность.
    Теперь, с годами, он стал Россией, какой она рисовалась
    Из Касабланки или Триеста и проч. эмигрантских мест.
    Для вдохновения нужно место, на коем поставлен крест.

    Для вдохновения нужно место, куда нам нельзя вернуться —
    Во избежанье мести, ареста, безумства или занудства,
    И чтоб ты попросту не увидел и не воспел потом,
    Как Рим, откуда выслан Овидий, становится хуже Том.

    Так вот, он был для нас заграницей, а после он стал Россией —
    Всегда двоящийся, многолицый, божественно некрасивый,
    Его открыточная марина, заемный его прибой —
    Легко меняющий властелина, поскольку не стал собой.

    Так Эдмунд Кин в театральной байке то Гамлетом, то Отелло
    Являлся к знатной одной зазнайке; когда ж она захотела,
    Чтоб он явился к ней просто Кином — нашла чего захотеть! —
    Он ей ответил с видом невинным: простите, я импотент.

    Все время чей-то, носивший маску и сам собой нелюбимый,
    Подобно Иксу, подобно Максу с убогонькой Черубиной,
    Подобно ей, сумасшедшей дочке чахоточного отца,
    Что не могла написать ни строчки от собственного лица.

    Всю жизнь — горчайшая незавидность. Старательно негодуя,
    Стремясь все это возненавидеть, на что теперь ни иду я!
    Так умирающий шлет проклятья блаженному бытию,
    Чьей второсортности, о собратья, довольно, не утаю.

    Когда на смену размытым пятнам настанет иное зренье,
    Каким убожеством суррогатным увижу свой краткий день я!
    Какой останется жалкий остов от бывшего тут со мной —
    Как этот грязненький полуостров, косивший под рай земной.

    А с ним и весь этот бедный шарик, набор неуютных Родин,
    Который мало кому мешает, но мало на что пригоден, —
    Вот разве для перевода скорби в исписанные листки,
    Источник истинно второсортный для первосортной тоски.

Добавить комментарий