Татьяна Разумовская. Папины больницы

В больницах папе пришлось поваляться много, это отдельная тема его жизни… и творчества. Потому что, не умея ничего не делать, он, как только появлялись силы, хватался за карандаш. Так появилось множество портретов, часть из которых я сегодня покажу. Одни с именами, другие остались безымянными.А.А.Рессер

Алексей Михайлович

Яков Соломонович Шульман

Витька-шнурок

Анатолий Федорович Давыдов

Слава Иванов

Сергей Дмитриевич

Владимир Сергеевич Тихонов

Но были и другие больницы, глазные. Следствием туберкулеза глаз, перенесенного в блокаду, стала отслойка сетчатки. Один глаз спасти не удалось, несмотря на несколько мучительных операций. Когда началась отслойка сетчатки на втором глазу, на наше великое счастье, медицина освоила лазер. И второй глаз, многажды проштопанный лазером, сохранился, хотя мы всегда жили под дамокловым мечом опасности новой отслойки.

В послеоперационных палатах глазных отделений все лежат подолгу в черных повязках. Единственное развлечение — разговоры, люди рассказывают о себе. И папа, после каждого выхода из больницы, когда проходили долгие недели адаптации и ему наконец разрешали читать и писать, записывал истории, которые слышал, лежа в палате. Вот один из моих любимых рассказов.

Лев Разумовский

ШАХТЕР

Никифор Григорьевич Мисюра
Ленинградская глазная больница, 1962 г.

Я прахвэссору так и сказал: “Я вам не Белка и не Стрелка. Какого хрена мне в глаз двадцати человекам лезть? Я вам посмотреть дал? Дал. Варваре Алексеевне дал? Дал. Еще одному хлыщу в очках дал? Дал. Вы что-нибудь увидели? Нет. Так что же эти курсантики увидят?”

Я дело понимаю так: я вам уголек для Ленинграда даю? Даю. Чтобы вам и вашим детям тепло было. А вы мне глаз дайте. Чтоб видел. А учиться на мне вашим придуркам не дам. Все.

С тех пор прахвэссор ко мне не подходит. Как нет меня в палате. Да и хрен с им, грубый он человек.

Что это здесь за порядки? Человеку водочки выпить нельзя! Кому, может, и нельзя, а мне одна польза. Я ее просто так не пью, не привык, и мне от нее хорошо.

Я дома встаю в пять часов. Ничего не ем. Жбан квасу выпью, и все. Квас у нас свой, бабка варит. Хлебный. Я большой любитель квасу. На шахту пошел — с собой колбасу беру. краковскую. Сколько? Вот интересно — вопрос ленинградский — сколько колбасы. Двести грамм или сто пятьдесят? Мы не так живем. У меня подвал. В подвале висят три окорока. Колбас краковских (краковскую я любитель) штук двадцать. Бочка огурцов, бочка капусты. Сало. Грибов соленых бочка. Ну там мука, крупа — не интересуюсь, черта лысого там у бабки нет.

Ну вот. С шести смена начинается. Я уголек рублю и одновременно колбасу эту и сжую до обеда. В обед в одиннадцать часов нас поднимают на гора. Идем в буфет, там берем борщ, второе — шницель или рамштекс какой, и по сто пятьдесят на каждого. Это закон. Больше я не даю. И ребят приучил. Я бригадир — мне отвечать. Потом обратно — вкалывать. В два часа кончай базар. На гора, душ и домой.

Дома бабка ждет с обедом. Она у меня вологодская. Кацапка! Я ей: “Вань-тя, глянь-тя! Сгони воробья-то с руля-то! Баржа потонеть!” Вот начнет разоряться! Хохлы да хохлы! А я ей: “А что ж ты за хохла замуж пошла?”

На обед, значит, суп с мозговой костью. Любитель я их. Потом картошечки она мелко нарежет и в сале пережарит — красота! К обеду поллитра законно. Ну, грибков соленых миску съешь, другую. Все. Часок всхрапнешь — и порядок. Жбанчик квасу после сна — хорошо!

У меня в бригаде помощник Федька. Он язвой мучился год. Я однажды говорю ему: “Все! Я тебя, Федька, от язвы вылечу. Будешь у меня жить и есть то, что я ем. Понял?” Он туда-сюда, как же так же? Я говорю: “Все! Я сказал — ты понял”.

Два месяца у меня жил. И что ты думаешь? У парня сейчас язвы нет. Вот только пить здорово выучился. Пьет, подлец, больше меня.

А вообще у нас бригада — такие хлопцы — один за всех, все за одного. В меня, как в Бога, веруют. Что я сказал — закон. А как же? От меня и заработок его зависит, и жизнь. Верно. У нас же шахта сверхкатегорийная. Кругом газ — метан. Чего недосмотри — взорвет все к ядреной матери. А народ молодой, в бригаде я один седой. Им все хаханьки.

Спички один пронес. Я бригаду поднял, поставил и говорю: “Смотри, как на шахте технике безопасности учат”. И два раза ему приложил. Собственноручно. Три дня он, бедолага, по больничному лежал. Врачиха спрашивает: “Что с вами?” Он говорит: “Породой зашибло. Технику безопасности не соблюдал”… А сейчас ничего — вкалывает. Друзья мы с ним.

Раньше заработки лучше были. Теперь Хрущ прижал. Не то дело. Ужесточение расценок, мать их в гроб.

Вот один раз прихожу я в бухгалтерию наряды закрывать. Что такое? Всей бригаде с гулькин хрен выписали. Мне — комбайнеру, бригадиру — и то пять двести пятьдесят! А я до этого семь, семь с половиной огребал. Я говорю: “Это почему же?” А бухгалтер, сука: “Ужесточение расценок по всему Союзу плюс недовыполнение шахтой плана, то да се…”

Я говорю: “Это кто план недовыполнил? Я? У меня весь месяц 120 — 150 процентов!”

“Не можем, — говорит, — больше платить”.

“Ах не можешь, сука, мать твою перемать! Все. Завтра бригада на работу не выйдет”.

Пошел, ребятам сказал. Вот на другой день мы ровно в шесть у ствола собрались, вниз не спускаемся. Шум пошел.

Меня вызывают к начальнику шахты. “Ты что, Мисюра, бузу поднимаешь? Не понимаешь момента?”

Я говорю: “Николай Федорович! Ты посуди сам — ведь ты сам шахтером был. Сидишь ты сейчас в кабинете, бумаги подписываешь, портьерой накрылся и двенадцать тысяч в карман кладешь. А неужели я под землей за паршивые пять гробиться должен? Да что здесь — шахта или колхоз?”

Он говорит: “А сколько тебе выписали?”

“А вот это уже разговор, — говорю. — Сейчас нарядики принесем, и вы их пересмотрите”. И к окошку, Федьке свистнул. Он уже по лестнице дует — наряды несет.

Начальник говорит: “Я ничего пересматривать не буду”.

В это время Федька в дверь так вежливенько постучал, морду просовывает и говорит: “Можно войти?” А в руке пачка нарядов.

Начальник вскочил с кресла да как заорет: “Мисюра, тебя с комбайна снимаю! С бригадиров снимаю! Кузнецов! — это Федьке — Принимай комбайн и живо на работу!” А Федька: “Не имею права, Николай Федорович! Нет у меня водительских прав. Загублю комбайн, вам ничего не будет, а мне сидеть”.

А меня смех разбирает. Как это Федька сказал: “Можно войти?” И откуда, сукин сын, набрался? Ведь такой матюжник — первый на шахте. Его за это даже “диктором” прозвали. А тут — “Можно войти?” Артист!

Ну, в общем, ушли мы ни с чем. До обеда проволынили, перекурили у ствола, анекдоты покидали.

Меня припугнуть хотел! “Снимаю с бригады!” Да закатись она в рот, твоя бригада и шахта! Меня любая шахта Воркуты с руками оторвет. Народу не хватает, а тут комбайнер со стажем. Десять лет с комбайна не слезаю. Валяй — увольняй. Кто тебе план давать будет? Да разговоры это одни. Вообще этот мужик, Николай Федорович, — мужик правильный. Сам шахтер был. Он в конце квартала меня вызывал: “Мисюра, поработай дополнительно, будь друг! А я — пожалуйста, почему не уважить! У него, видишь, шахта идет на перевыполнение плана, а там какой-то процент не дотягивает. А если процент дотянет, ему прогрессивка, премия. Он свое дело туго знает. Мы повкалываем два дня сверхурочно, а нам в буфете — открытый счет! Как министрам! Ешь, пей — хоть лопни! В прошлый раз хлопцы на две тысячи набузовались, еле ноги домой уволокли. Шахта богатая — ей эти две тысячи, как гулькин хрен!

Да. Меня к парторгу шахты. Он пошел мне крючки забрасывать: “Ты, — говорит, — коммунист! Как же ты такое допускаешь?”

“Ах, — говорю, — я коммунист? Так ты же сам, сука, коммунист. Ты здесь наверху сидишь и шесть тысяч получаешь за то, чтобы меня подгонять. Хочешь — давай переменимся — валяй в шахту за мои пять, а я сверху буду тебе политбеседу читать за шесть… Я, — говорю, — мать твою в гроб, в душу, в Спаса, не за то в Сталинграде кровь проливал, два ордена имею, чтобы меня каждая блоха кусала! Как сказал, так и будет! Заплатите по старой — пойдем вкалывать. Нет — не будет угля. Все!”

Федька бежит до меня: “Никифор Григорьевич! Начальник сказал — выходи на работу, разберемся!”

Вот это уже другой разговор!

Мы сразу вниз. Я говорю ребятам: “Ну, вкалывай, как боги!”

И за полсмены мы девяносто восемь процентов выдали! Во, что значит бригада! А за всю смену — сто пятьдесят!

В бухгалтерию прихожу — другая картина. Мне шесть двести и бригаде всей повысили. Жидковато, правда, но что тут поделаешь!

Фотографии работ и рассказ взяты с сайта Л.Разумовского

Share
Статья просматривалась 1 339 раз(а)

16 comments for “Татьяна Разумовская. Папины больницы

  1. Лев Мадорский
    21 января 2014 at 13:34

    Вам, уважаемая Татьяна, есть чем и кем гордиться. Рука Мастера и в рисунке ( великолепные портреты) и в рассказе. И то, и другое выхвачено из жизни.

  2. Софья Гильмсон
    21 января 2014 at 5:53

    Замечательно! Спасибо!

  3. Борис Тененбаум
    21 января 2014 at 1:19

    Таня, замечательно … Век наш краток, a остается только память — да еще дети. К Л.С.Разумовскому Судьба оказалась добра и в том, и в другом отношении …

    • Татьяна Разумовская
      21 января 2014 at 7:43

      Спасибо, Борис! Мы с сестрой — ведь папино продолжение, в какой-то степени 🙂

  4. Артур Шоппингауэр
    21 января 2014 at 0:56

    Яков Соломонович Шульман. Прекрасное лицо. Похож на Бусю Гольдштейна, моего дядю и великого скрипача. 🙂

    • Татьяна Разумовская
      21 января 2014 at 7:41

      Еврейские лица обладают несколькими устойчивыми типами. Я в Израиле п
      постоянно встречаю двойников моих друзей и родственников 🙂

    • Лев Мадорский
      21 января 2014 at 13:38

      Уважаемый Артур! С Борисом Гольдштейном я был знаком. Не близко, но всё-таки. Прекрасный человек и скрипач.

  5. Владимир Янкелевич
    20 января 2014 at 22:46

    Татьяна, как здорово написано. И рисунки великолепные. Но, как я понял, это один из рассказов? Не останавливайтесь.

    • Татьяна Разумовская
      21 января 2014 at 7:39

      Янкелевичу

      Спасибо, Владимир! Можно зайти на отцовский сайт по ссылке, там в разделе «книги», под обложкой «Моя коллекция», его рассказы, в том числе и больничные.

  6. Юлий Герцман
    20 января 2014 at 19:47

    Лучше, чем Каган сказать не сумею. Добавлю лишь, что и литературно это очень хорошо.

  7. Виктор Каган
    20 января 2014 at 16:36

    Спасибо. Единственный способ продолжать жить без натужного строительства памятников себе — в живой и вольной памяти остающихся.

  8. Татьяна Разумовская
    20 января 2014 at 12:11

    Этот материал — к сегодняшней годовщине смерти отца, 20 февраля.

Добавить комментарий