Катя Марголис (6 сентября)

Венецианский кинофестиваль в разгаре. Море, солнце, флаги — все флаги в гости будут к нам, кроме, к счастью, российского триколора.

В этом году Буттафуоко решил обойтись без этого позора. Но Геростратова слава уже и так обеспечена: Биеннале — а кинофестиваль является частью её системы наряду с Biennale Arte, Biennale Danza, Biennale Musica — имя её президента будут помнить ещё долго. Впрочем, он и рад.

А вчера в закрытом тёмном зале мы вернулись к истокам этой итальянской толерантности к советскому, а теперь и российскому имперскому злу.

Сергей Лозница (Sergei Loznitsa) представил фильм Imperium — 175 минут до ужаса, до мурашек по спине узнаваемого советского быта и реалий 1970-х.

Imperium — путешествие через огромную территорию Советского Союза, полностью составленное из давно забытых архивных материалов, снятых итальянскими кинематографистами в 1970–1973 годах. От арктических берегов до пустынь Центральной Азии, от Карпат до Тихого океана. От Москвы до самых отдалённых деревень, где вопреки всему продолжали жить многовековые традиции.

Без закадрового голоса и комментариев сами изображения обнаруживают парадокс: империя, провозглашавшая единство, управляла радикально разными мирами, которые пыталась унифицировать, русифицировать, причесать одной идеологической гребёнкой.

Я не уверена, что итальянский зритель понял, что именно он увидел. Судя по вопросам после показа, далеко не все даже находившиеся в зале премьерного показа кинофестиваля.

— Почему вы не показали достижения СССР? — спросила пожилая итальянка.

Режиссёр на мгновение опешил. Потом ответил, что достижения работали прежде всего на армию и подавление; что советская индустрия во многом была построена американцами, а затем поддерживалась трудом ГУЛАГа.

Но Imperium, — временами кажущийся Infinitum, и его временная протяжённость (почти три часа хроники) здесь изоморфна гигантским географическим расстояниям советского монстра, — интересен не только совершенно мастерской, как всегда у Лозницы, работой с архивом. Документальная хроника у него становится чередой почти художественных новел, и одновременно— прямым вещественным доказательством.

Без единого комментария.

Сам материал поразителен.

Он был снят итальянскими репортёрами по заданию Итальянской коммунистической партии и должен был стать гимном советскому многонационализму. Вместо этого он стал порой потрясающей по своей наглядности иллюстрацией сопротивления живой материи — истории, памяти, языка, традиций разных народов — идеологической гребёнке. И одновременно иллюстрацией российского, московского колониализма.

Да, за кадром остаётся вся история и предыстория: кровавые захваты, подавление огнём и мечом, русификация, лишение идентичности, депортации, уничтожение элит и многое другое.

Но, даже не зная всего этого, можно увидеть очень многое.
Точнее, можно было бы увидеть.

Потому что империя продолжает активно работать над этим незнанием мира. Это зажившееся архаичное чудище и сегодня остаётся образцовым, почти хрестоматийным примером нормализованного эпистемологического насилия и его страшных последствий: линзой, не позволяющей даже сейчас в разгар российских бомбардировок Киева и других украинских городов увидеть за происходящим не отдельного «безумного Путина», а системный исторический паттерн — агонию этой самой Imperium, чья плоть состоит из крови, насилия и подавления. И из отрицания всего этого при помощи альтернативной мифологии, десятилетиями распространяемой и вбитой в головы миллионов людей по всей планете.

Но вернёмся к фильму.
Вот якутская деревня. Местные жители. Усталые лица. Дети.
Внезапно из-за угла появляется компания городских московских студентов. С гитарами, громко распевая «Милая моя», они идут по деревне как хозяева, физически не замечая её настоящих жителей. Те скромно жмутся вдоль заборов, вытесненные на края собственного пространства.
А весёлые студенты , замечая этих людей не больше, чем заборы, уверенно занимают центральную площадку, устраиваются на траве — и вот уже «Милая моя» стремительно переходит в громкую, бодрую «Калинку-малинку».

Повторю: это реальные документальные кадры, снятые итальянцами с совершенно другими целями. Они не поняли, чему стали свидетелями.

В хронике много индустрии, что ожидаемо. И очень много храмов, что неожиданно.
Московские, суздальские, владимирские церкви. Какие-то тёмные старухи выходят из храма и начинают первобытными палками долбить лёд, чтобы постирать бельё.

Буддийские храмы Бурятии.

Туркменское медресе, где люди разбирают грамматику суры, говорят и пишут одновременно на трёх языках — арабском, фарси и родном.

И это опять взгляд итальянцев — людей, для которых религиозная жизнь является естественной частью их собственной культуры. Они не понимают, что снимают нечто почти запретное, сохранившееся вопреки государству, а не благодаря ему.

Их коммунизм — а отсюда во многом и сегодняшняя совершенно патологическая русофилия вопреки всему очевидному, вопреки ежедневным военным преступлениям России — объясняется именно этой идеологической слепотой, уже не первое десятилетие подменяющей реальное зрение.

Россия для них — наследница «прекрасного Советского Союза прошлого», а, значит, хороша по определению. Потому что в их бинарной системе существует лишь одна альтернатива фашизму — коммунизм.

Так и живём.

И именно эти кадры показывают, насколько любой законсервированный в идеологию и ограниченный лозунгами и догмами менталитет становится буквально слепотой и насколько он не способен увидеть реальность, даже когда смотрит на неё собственными глазами.

Спитые лица. Убогий быт. Санки, позёмки, заводские цеха. Физически ощутимые тоска и безысходность. Выцветшие транспаранты портреты Ленина, вбитые в живую ткань других культур: то вплетённые в узбекские ковры, то высеченные в камне, то превращённые в фон для народных танцев.

И хлопок. Тонны хлопка, которые итальянская камера снимает как достижение советской экономики. Но прямо на глазах у зрителя этот хлопок грузят в грузовики с надписью «Москва».

Я не буду дальше пересказывать эту прекрасную режиссёрскую работу.

Повторю лишь: Лозница работает с документальной съёмкой, с итальянским архивом. Но, пропущенный через двойную или даже тройную оптику — не только кинокамер, но и людей, стоявших за ними, — фильм становится ещё страшнее и глубже.

Если смотреть его глазами, а не готовыми полуфабрикатами догм.

Это и есть искусство кино.
Да и жизни тоже.