Каринэ Арутюнова

Казалось, вот-вот наступит прозрение. Мы были на пороге чего-то величайшего, каких-то великих событий.

Вначале было брожение. Будто кислый виноград забродил. Он бродил в крови, кислый, незрелый…
А до того кисти его лежали на прилавке, они были припорошены пылью, и солнце золотило их, и виноград дозревал внутри себя самого.

Это было лучшее время жизни. Родители молоды. Мы — бессмертны. Почтовые ящики не выдерживали напора, их даже не нужно было взламывать.

Что могло быть прекрасней пахнущих типографской краской страниц, их быстро меркнущей свежести. Все это должно было быть прочитано, взвешено, сложено…Стопки газет, журналов высились в темных углах. Там еще оставалось место. Много места. Шкафы стояли там, куда их однажды поставили. Никому не приходило в голову двигать мебель, и, тем более, ее выносить. Шкаф покупался надолго, возможно, на всю жизнь.

Внутри квартир, точно провода, натянуты были бельевые веревки.

На них сохли зажатые прищепками негативы, пеленки, детское белье.

Внутри домов дозревал кислый, почти несъедобный виноград.

Он золотился на солнце, пылился на блюде. Одной виноградинкой можно было утолить жажду. Сквозь прозрачную, вяжущую мякоть проступали очертания нового, прекрасного мира. Тем он и был прекрасен, что пробивался сквозь тусклый свет, ложился на выстеленный снег, мерцал загадочно, освещая темноту углов. Клочья обоев (скоро, скоро ремонт), проплешины паркета (скоро его покроют лаком, натрут воском). Громоздятся полки, множатся негативы, пухнут альбомы. Пугающая прогрессия, она же арифметика. Умножение, вычитание. Все это надо множить, сортировать, хранить. Радость узнавания проступающих на влажной бумаге лиц.

Важно листаются страницы, чей-то пальчик водит по снимкам, несмело касается уголков.

Темнота подъезда, чья-то спина согбенная впереди, тяжелое пальто с каким-нибудь бобровым воротником.
Хочется перепрыгнуть, обойти, но сосед идет медленно, он не идет, а преодолевает, тростью ощупывая ступени, тяжело дыша.
И ты терпеливо ждешь. Сейчас он обернется, столкновение неизбежно.
Хочется обойти, время толкает, бродит изнутри, у меня одно, у него — другое.

Отец разливает вино. Дочь его, сидя напротив, впитывает выверенность каждого движения. Картина, оправленная в раму книжных полок. Скатерть. Вино. Бокал, наполовину полный, наполовину пустой. Ей предстоит пригубить. Лучшее вино в её жизни. Домашнее, грузинское, из бочонка. Они сидят друг напротив друга, и радость плещется через край. Отец, сияя, наливает вино. Она его пробует. И все, ни слова больше. Будто картина, полная иносказаний, скрытых смыслов. Густой, сокровенный свет рождается на глазах. Он обступает их, счастливых, проявляя каждую деталь.

Казалось, вот-вот оно наступит. Должно же наступить. Детская ванночка за ширмой, зимняя обувь в прихожей. Каждый предмет на своем месте. Круглая коробочка с ваксой, щеточки, компас, ртутный термометр в цилиндрическом скафандре.

Коридор змеится, расступается, ведет в святая святых. Там игрушки, здесь постельное белье. Наволочка пахнет утюгом, дремотой, тишиной.

Что-то должно было начаться. Оно вызревало в недрах прихожей, сквозило из окна.

Был, было, есть, будет.

Грамматику учат не по учебникам. Нам предстоит вникнуть в самую суть глаголов. В условность, зыбкость причастий. В ненадежность существительных. В изменчивость местоимений.

Отец разливает вино. Радость плещется, струится, собранная, отжатая, явленная, запретная.

Еще не созрело, не запеклось, не свершилось.

Момент абсолютной ясности в точке взрыва.

Незадолго до своего ухода Роза (моя бабушка) отчетливо видела маленького мальчика, бегущего по коридору. Она видела то, о чем еще не догадывалась я.

Вот это дуновение, руах*, дыхание. Хирургическую точность, безжалостность, отделяющую прошлое от будущего. Нежность, зыбкость, цепкость, вязкость, скрепляющая их. Вдетое в раму воспоминание. Его невозможно лишиться. Пока существует мир.
___
Руах (ивр.) — дыхание, дух, ветер