Катя Марголис (18 августа)

 

\

Есть простая человеческая арифметика: политзаключённых не должно быть вообще. Ни один человек нигде не должен подвергаться репрессиям, лишению прав и свободы за свои слова и взгляды.

Но из этого не следует другая, почему-то очень популярная в российской культуре формула: если человека посадили — значит, он автоматически стал нравственным авторитетом, а его политические взгляды приобрели дополнительную истинность.
Нет.

Логика тут иная. Репрессии не делают человека другим. Они делает его жертвой репрессий. Точка.
И обратная логика тоже не работает: защищая право человека на свободу и требуя его освобождения, мы вовсе не подписываемся под его взглядами.

Это относится и ко Льву Шлосбергу.
И его чудовищному приговору в 11 лет.

Про партию «гнилого яблока» я сейчас даже не говорю. Хотя сам факт, что в современной фашистской России её позиция вдруг может выглядеть символом свободы и «антивоенности», хотя на деле речь очень часто идёт о псевдопацифистской, русоцентричной и антиукраинской оптике, говорит об общей моральной деградации общества не меньше, чем сами репрессии.

Я вижу бесконечные посты: «Ах, у меня не хватило бы смелости сесть на одиннадцать лет».
И теряю дар речи.
На дворе 2026 год.
Да, я тоже выросла в советское время в околодиссидентстской семье в этой же парадигме.
Но разница с сегодняшним днем огромна.
Перечислять не буду. Достаточно открытых границ.

Мне кажется, смелость нужна прежде всего для того, чтобы сопротивляться злу и преступникам, а не сдаваться им, имея возможность противостоять.
Но нет. От сумы да от тюрьмы…
Несвобода и виктимность, возведённые почти в религиозный культ.

Не это ли признак глубокого нездоровья не только нации, но ее «оппозиционной» интеллигенции?
Тюрьма как главный концепт русской иконостатичной культуры. Тюрьма как инициация. Как беатификация. Как кратчайший путь к очередному месту в национальном иконостасе.

Александр Блок незадолго до смерти написал Чуковскому:
«Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка-Россия, как чушка своего поросёнка».

Сто лет спустя эта формула продолжает работать с пугающей исправностью.

Россия сначала пожирает своих — поэтов, художников, мыслителей, политиков, диссидентов, — а потом превращает пожранных в национальные иконы. Сначала тюрьма, ссылка, запрет, травля, смерть. Потом музей, мемориальная доска, школьная программа и очередной мартиролог «великой русской культуры».

Даже когда Россия уничтожает чужую страну, моральный центр повествования каким-то невероятным образом снова оказывается внутри России. И снова Россия будет пожирать своего очередного поросёнка, а поросёнок — до последнего искать в пожирающей его чушке человеческие черты, родину и народ, который необходимо любить и уважать «в каком бы состоянии ни находился сам народ».(цитата из Шлосберга)

Я читаю сейчас книгу Кушнера о поэзии, главу о Мандельштаме. Мандельштама везут в ссылку в Чердынь трое конвойных. Но едут они в обычном пассажирском вагоне, и конвойные — «молодые ребята» — говорят с Мандельштамом о Пушкине.
И вот уже возникает Чапаев, которому Мандельштам «несомненно симпатизирует».

Палач непременно должен оказаться немножко человеком. Желательно человеком, который любит Пушкина.
И так — из десятилетия в десятилетие.

Наверняка и Шлосберг будет искать и успешно находить человеческие черты в своих охранниках и сотрудниках ФСИН. Как находили другие. (Помните, и Яшин рассказывал, какие прекрасные ребята его охраняли?)

Потом появятся рассказы о хорошем конвоире, который дал кипятку, о следователе, любившем стихи, о тюремщике, оказавшемся «тоже человеком».

Но проблема ведь не в том, что тюремщик не человек. А в личном выборе, который он сделал. И не в меньшей степени в его оправдании и нормализации: «ребята действительно славные и НЕ ВИНОВАТЫ, что им НАВЯЗАНЫ конвойные функции».

Случилось, вышло, получилось.

Заставили, мобилизовали: отправили.

Проблема в том, что эта лингвистика и есть часть той же машины. Она работает на нее и ее воспроизведение.
Как в оружии есть курок, прицел, ствол, глушитель. У каждой детали своя функция. Но вместе они составляют орудие убийства.
Слова фиксируют и формируют видение мира.
И война в современном хорошерусском наречии не случайно превращается в «трагедию», «беду», «катастрофу», которая почему-то «постигла нашу страну» и однажды должна «завершиться».

Нет.
Сама она не завершится.
И язык и здесь имеет важнейшее значение.
Не устану об этом писать.
Виктимность. Безличность. Безответственность.

Язык работает на формирование все той же ложной картины мира, которая привела к этой войне, которая допустила ее и транслируется даже на уровне грамматических форм.

Пока народ служит очередному батюшке-царю, убивая всё живое вокруг себя — если не прямой агрессией, то равнодушием и пофигизмом к своей и чужой жизни и свободе, — русская культура и продолжает с поразительным упорством выражаться безлично-пассивными конструкциями, пестовать собственную виктимность разглядывать отдельного хорошего конвоира.

И именно этого различения я постоянно не нахожу в политической оптике Шлосберга.

Я писала об этом ещё после подрыва Каховской ГЭС, разбирая текст Шлосберга буквально по предложениям. Там эта конструкция была видна почти лабораторно: «прорыв плотины» вместо подрыва; «катастрофа произошла» вместо указания на действующего субъекта; Россия и Украина, поставленные рядом через союз «и»; «обе стороны Днепра» вместо оккупированного Россией левого берега и контролируемого Украиной правого; «препятствия волонтёрам» вместо российских обстрелов; «беда» вместо войны; «умирающий человек» вместо убиваемого.

И всё это вело к главному тезису — противопоставлению «человечности» и украинской «жажды победы на поле боя». То есть победа Украины, необходимая для её физического существования, превращалась в нравственно подозрительную жажду военного триумфа, а требование остановить агрессора — в недостаток гуманизма.

Это не случайная оговорка.
Это система координат.

Та же система координат проявилась и после входа ВСУ в Курскую область. Шлосберг писал о «партии чужой крови», о людях, которые радуются приходу боевых действий на российскую территорию, жертвам среди российских военнослужащих и мирных граждан, и формулировал свою политическую максиму:

«Альфа и омега национальной политики — это уважение к своему народу, в каком бы состоянии ни находился сам народ и какое бы правительство (вплоть до самого людоедского) ни было у власти».

Вот здесь и проходит для меня принципиальная граница.

Почему альфа и омега политики — верность «своему народу», а не ценности человека, права, свободы, справедливости?

Почему принадлежность к «своему» народу должна создавать особую нравственную обязанность именно перед ним — даже тогда, когда государство от его имени ведёт захватническую войну, а значительная часть общества эту войну поддерживает, обслуживает или предпочитает не замечать?

Где в этой конструкции Украина?

Где Буча?

Где Мариуполь?

Где украинские дети?

Где вообще другой человек?

Понять, какое отношение эта выборочная оптика имеет к гуманизму, который приписывают Шлосберга, мне трудно.

Сегодня представители столь уважаемого им народа опять убивают украинцев. Запускают ракеты. Ведут дронами охоту на людей. Пытают их в колониях. Служат в армии, работают на военных заводах, пишут доносы, собирают деньги военным — или просто продолжают жить так, словно ничего особенного не происходит.

И жизни сотен людей — близких, друзей, любимых, родных, коллег, соседей — не имеющих к его любимой России никакого отношения, кроме географического соседства, бесповоротно разрушены.
Навсегда. Но в этой системе координат они почему-то остаются абстракциями. Люди — это прежде всего россияне. И не только для Шлосберга. Для огромной части так называемых антивоенных россиян тоже.

«Чтобы постигшая нашу страну катастрофа не могла вернуться — никогда больше», — пишет Шлосберг.

Ключевое слово «постигшая». Впрочем возвратное «вернуться» (сама без какого-то участия людей)
И «катастрофа» тоже.

Опять цунами, землетрясение, глад, мор и трус.

Нет, это не катастрофа, а преступление.
Быть против войны, быть антифашистом и работать на мир — это отказаться от убежища пассивных и безличных конструкций, от собственной непричастности и виктимности.

Разве Вилли Брандт, бежавший из нацистской Германии, сражавшийся и сопротивлявшийся ей из эмиграции, вошедший в родной Берлин с войсками союзников, занимался апологией невинного немецкого народа? Демагогией о том, что свастика была узурпирована плохими дядями и пора ей вернуть первоначальный смысл сияющего солнца? И уже потом, спустя четверть века, уже будучи канцлером Германии, вставший на колени. И, представьте себе, не перед своим народом. Перед чужим. Перед тем, который стал жертвой преступлений, совершённых его страной и его соотечественниками.

«Постигшая нашу страну катастрофа» называется бесчувствием, эгоизмом, равнодушием, комплексами величия и неполноценности одновременно, шовинизмом, имперством, гражданским инфантилизмом и безответственностью.

Шлосберг ее апологет, соучастник и жертва.

Этот круговорот не нов.

И именно поэтому сегодняшней мне так глубоко чужд этот культ тюрьмы как пути к святости и очередному месту в иконостасе культуры бесконечного бега по одним и тем же граблям ценой чужих жизней.

Политзаключённый — это правовой статус.
А не чин святости.
Шлосберг должен быть свободен.
Но его приговор и заключение не делает его политическую позицию более приемлемой даже на фоне государственного людоедства . Не отменяет равнодушия к Украине и многолетнего уравнивания агрессора и жертвы под видом пацифизма. Не превращает псевдонейтральность в гуманизм. И не обязывает меня уважать взгляды человека интеллигентного и по-человечески мне даже симпатичного только потому, что за них его преследует ещё более страшное государство.

И к слову о тюрьме, смелости и её предполагаемой нравственной преобразующей силе.
Сравните последнее слово Льва Шлосберга и последнее слово Александра Скобова. Шлосберг и Скобов. Оба политзаключенные. Оба платят полную цену. Оба — противники путинского режима.
Но посмотрите, насколько различна сама система координат.

Скобов знает, что такое политическая тюрьма, не теоретически. Он был диссидентом ещё в СССР, выпускал подпольный журнал «Перспективы», подвергался советской карательной психиатрии. Теперь российский суд приговорил его к 16 годам заключения.

И нет, это не удобное противопоставление «смелого человека в тюрьме» и человека, рассуждающего о ней с безопасного расстояния.

У Скобова нет никакой сакрализации собственного страдания. Нет тюрьмы как Голгофы. Нет попытки нравственно возвыситься над своими обвинителями посредством мученичества.
Он вообще отказывается принимать предложенную ему роль обвиняемого. «Здесь обвиняю я», — говорит он. И дальше называет вещи своими именами: агрессивная война, военные преступления в Украине, политический террор в России. А сидящих перед ним представителей системы называет винтиками репрессивной машины и спрашивает уже их, признают ли они своё соучастие. Еше в апреле 2026 года, на кассации в Верховном суде он прямо призвал европейские страны вступить в войну на стороне Украины и разгромить Российскую Федерацию. Шестнадцатилетний срок был оставлен в силе.

И тут я напомню последнее слово Скобова. Хотя последнее слово Шлосберга получило несравнимо большее медийное освещение. И я даже знаю, почему.

Из последнего слова Александра Скобова:

«Первое. Мы выступаем за безусловное возвращение Украине всех её международно признанных территорий, оккупированных Россией, включая Крым. Да, Крим це Україна.

Второе. Мы поддерживаем всех, кто сражается за достижение этой цели, включая граждан Российской Федерации, добровольно присоединившихся к Вооруженным силам Украины.

И третье. Мы признаём любые формы борьбы с путинской тиранией внутри России, включая вооружённую форму борьбы. Разумеется, нам глубоко отвратительны методы ИГИЛ, когда целью атак становятся ни в чём не повинные люди, как это было в Крокус-сити.

Но являются ли легитимной целью кремлёвские пропагандисты войны? Форум свободной России специально не обсуждал этот вопрос и не принимал по нему никаких резолюций. Поэтому в данном случае я выражаю исключительно свою личную позицию. Я считаю, что такие пропагандисты, как телеведущий Владимир Соловьёв, например, заслуживают того же, что получил гитлеровский пропагандист Юлиус Штрайхер, повешенный по приговору Нюрнбергского трибунала. Пока же эти изверги рода человеческого не оказались в руках нового Нюрнбергского трибунала, война продолжается. Они являются законной целью боевых операций. <нрзб>

Сравнение путинских и гитлеровских пропагандистов не является для меня чисто риторическим приёмом. Большая часть моей публицистики и выступлений посвящена доказательству нацистской природы режима Путина, мирное сосуществование с которым невозможно в принципе. Я обращался и обращаюсь, в первую очередь, к Европе с призывом вспомнить истоки нынешней европейской системы. С 1945 года Европа строила мир, в котором хищники не должны были больше быть хозяевами жизни. Мир, основанный на принципах права, справедливости, свободы, гуманизма. Европа многого достигла на этом пути, и, казалось, навсегда избавилась от массовых убийств и территориальных переделов. Европа привыкла думать, что этот её безопасный благополучный мир надёжно защищён большим и сильным союзником за океаном.

Сегодня этот её мир в щепки разносят с двух сторон на пару два мерзавца — кремлёвский и вашингтонский. В Соединённых Штатах Америки к власти пришли люди с профашистской ценностной ориентацией. Мы наблюдаем омерзительную попытку чисто империалистического сговора двух хищников. Ещё более подлого сговора, чем мюнхенский сговор 1938 года. Если путинские аннексии будут узаконены, это обернётся катастрофой для цивилизации.
Европа, тебя предали. Проснись и иди сражайся за свой мир! Смерть российско-фашистским захватчикам! Смерть Путину, новому Гитлеру, убийце и подлецу! Слава Украине! Героям слава! Этими словами я обычно заканчиваю своё выступление. Но сегодня меня будут дальше спрашивать, признаю ли я себя виновным. Так вот, здесь обвиняю я, обвиняю смердящую трупами правящую путинскую клику в подготовке, развязывании и ведении агрессивной войны, в военных преступлениях в Украине, в политическом терроре в России, в растлении моего народа. И это я спрашиваю присутствующих здесь прислужников путинского режима, являющихся мелкими колёсиками и винтиками его репрессивной машины: вы признаёте себя виновными в соучастии в путинских преступлениях? Вы раскаиваетесь в своём соучастии? Вот теперь у меня всё».

21 марта 2025 года