ЛЕНА БЕРСОН / ИРИНА ЕВСА / КАТЯ КАПОВИЧ

Лена Берсон

***

Моё настоящее ненастоящее.
В чужой коммуналке, забитой вещами,
Мы дотанцевали до сетки по ящику,
До часа, когда прекратилось вещание,

До часа, когда обрывается пение
И все разбирают промокшие куртки.
Кто скажет, что мы ничего не успели,
Тот просто не в курсе.

Тот просто не знает, наверное, больно как,
Когда, недоступные крикам: «А с нами что?»,
Друзья превращаются в прямоугольники
Под равно чужими цветами и камешками,

Под ветром и ветками равно игольчатыми,
Под речи про память, что надо беречь её.
Но, если надежда обняться закончилась,
То, значит, до встречи.

***

Ирине Евсе

Пуговки костяной не отличить от перстня,
Если бы не пустой взгляд четырёх отверстий,
Ветхие толмачи с видом на старый город,
И без ворот ключи, и без дубленки – ворот.

Только при свете дня виден товар на блошке,
Чистая западня – все эти чашки-плошки,
Веер приобретен – веять, жилетка – греться,
Праздновать – патефон с иглами для инъекций/

Марка, пейзаж, печать. Вроде романа вкратце:
«Милый, когда встречать? Я не могу дождаться»,
«Матушка собралась…», «В будущий понедельник…»,
«Вышли себя анфас», «вышли немного денег».

Ёмкости для винца – рог с гравировкой редок
– В пальцах у продавца тешатся напоследок,
То ли он всех скупей, то ли бабла нехватка,
Что ты теперь ни пей, больше не будет сладко.

Сколько ни пей до дна – сердце уже задето.
Знаешь, зачем нужна утварь живая эта?
(Что ни налей сюда – киндзмараули, яд ли)
Старые вещи – да, старые люди – вряд ли.

Ирина Евса

Непостоянство вещи, её разлад
с временем, что исправно берет своё.
Это льняное платье длиной до пят
предполагало жить, но оно — тряпьё.

Траченый молью плащ — в нём уездный фат
лихо пленял сердца молодых вдовиц —
взят огородным пугалом напрокат
и рукавами машет, гоняя птиц.

Кнопки, крючочки, пёстрая мишура.…
Время слежалось в складках, прогнув корсет.
Там, где оно дохнуло, — ожог, дыра,
трещина, из которой сочится свет.

Вещи — пустые коконы, мотыльки,
высохшие меж стёклами. Прах. Пыльца.
Не зарастает, времени вопреки,
в белом мундире дырочка от свинца.

Катя Капович

Облаков величавое зодчество
для кого-то есть рай золотой,
бобик лает на куст, пьяный мочится –
вот мой рай, некрасивый такой.

Облаков воспаленное марево,
дрозд, несущий белиберду,
за оградой белье накрахмаленное
целый день все летает в саду.

Дождевого червя голубь лопает,
у сарая стоит самокат,
седовласая женщина штопает
долгой старости ветхий халат.

Эти простыни полулинялые
и ограда, что в доску своя,
этот город со ржавыми шпалами,
вот мой рай на краю бытия.

Даже грешный, бессмысленный пьяница,
потерявший навеки семью.
И какая мне, собственно, разница,
святы все в этом дольнем раю.