Катя Марголис (11 августа)

О чем я думаю, глядя на совсем молодых москвичей, прыгающих с российским триколором перед зданием «суда», где снимают с «выборов» партию профессиональных разрешенных лузеров — либеральный громоотвод последних трех десятилетий?

Нет, я совершенно уверена, что это замечательные, искренние молодые ребята. И что они верят и рискуют. И что не понимают, в чьих играх участвуют де факто: ведь они совсем молоды, и моченого «Яблока» с давно подмоченной коллаборационизмом репутацией Явлинского нету даже в их недавней исторической памяти при тотальной общественной амнезии и разорванности сознания по принципу «никогда такого не было — и вот опять», ставшему едва ли не главным принципом существования этого населения, которое именно поэтому никак не может стать обществом.

Для них это сморщенное яблочко — форма надежды. «Пока свободою горим…»
Пусть даже в рамках пока дозволенного — но при диктатуре и это поступок.

И вот все эти несколько сотен молодых лиц сияют и машут фашистским триколором, а взрослые релоканты наперебой умиляются, не желая осознавать собственную ответственность за эту чудовищную картину. Пока другие молодые лица и вовсе давно гниют за решеткой.

Я провела месяц в нашем Павильоне (НеСо)Гласных, каждый день вглядываясь в эти лица и вчитываясь в папки с историей каждого.

(Спасибо, Nadya Tolokonnikova)

Ветеринар. Тату-мастер. Студент. Ученый. Художник. А дальше — преступление: наука. Или «антифашизм». Поддержка Украины. Рассказ о Мариуполе. Стихи. Пост. Несколько слов.

А тем временем ими пользуются, ими покупают себе индульгенции и даже свободу обанкротившиеся взрослые.

Кого обменяли? Не безвестных мальчиков и девочек. Не тех, кто поддерживал Украину и жег военкоматы. Не тех, кто рисовал антивоенные граффити или писал стихи и рассказывал людям правду о Мариупольском театре. Кто говорил о вине и ответственности или искал пути идти защищать Украину. Не тех представителей и представительниц колонизированных народов, кто борется против имперского насилия, русификации, использования своих народов в колониальной войне и аннигиляции собственной идентичности.

Да, в обмен попали тогда Саша Скочиленко и Кевин Лик (гражданин Германии, ему было 19). Да, был среди обменных Олег Орлов.

Но вот эти остальные — взрослые, прожженные, а часто просто продажные люди, называющие себя российской «оппозицией», не способны предложить этим молодым пока относительно свободным людям даже теоретически ничего лучше собственного давно прогнившего «Яблока».

Все те же «выборы». Все те же прыжки-протесты. Все тот же триколор. Все та же прекрасная Россия будущего, которая почему-то должна вырасти из ужасной России прошлого, не пересмотрев ни в ней, ни в себе практически ничего.

После десятилетий — а можно считать и столетий, — за которые этот путь уже успел доказать свою гибельность, это не ошибка.
Это преступление.

Потому что цену этой ошибки сегодня оплачивают не только переписанные вчера ментами молодые люди, хотя и им может грозить мобилизация, а своими жизнями тысячи и тысячт украинцев. Граждане другой страны, не имеющей к этим гнилым яблокам и псевдовыборам никакого отношения. И к миллионам, которыми эта война ежедневно приводится в действие. Все под тем же триколором.

Растление общества.
Растление малолетних.

Вот чем, на мой взгляд, занимается не только власть — с «Разговорами о важном», многолетней милитаризацией начиная с роддомов, камуфляжами в детских садах и прочим, — но и Навальная, зачитывающая шпаргалки Волкова и снова рассказывающая интонациями воспитательницы детсада о том, как «Кремль испугался», и призывающая «голосовать» — уже не против партии жуликов и воров, как рассказывал нам ее покойный муж, убитый этой властью, а за разрешенные партии государства насильников и убийц.

И Яшин со своими недонаполеоновскими комплексами, все еще пытающийся предложить молодым людям себя и Россию в центре мира, с кисой в качестве очередного инфантильного логотипа вместо совершенно другой системы координат.

Ребенок не развивается и не взрослеет, если ему не предлагать что-то большее.

«Ввела меня мать в огромный дом — возможно, это был Исаакиевский собор, — и меня страшно поразило ощущение масштабности, соотношения меня маленького с огромностью кубатуры здания. Трудно передать сущность этого пространственного ощущения, но оно не повторялось потом в жизни, и я знаю, что я его искал потом, оно меня толкало всю жизнь на поиски соотношений форм, могущих воспроизвести такое ощущение планетарного порядка. Ощущение планетарного порядка в маленьком ребёнке! Его можно назвать опытом проживания масштабности жизни. Ведь архитектура, например, — если речь идёт о настоящей архитектуре, — утверждает своими формами именно это: масштабность и значительность, но не самого здания, а чего-то, что не может быть названо, но может быть явлено с той ясностью, которая уже не требует имён.

Оставаясь в кругу соразмерных его возрасту явлений, ребёнок никогда по-настоящему не вырастет. (…) Рост случается там, где открывается нечто, что он, такой, какой он есть, не может вместить. Здесь и возникает усилие роста, без которого ничего не случается: усилие постижения, усилие сопоставления себя — с большей размерностью, с большей сеткой координат. (…)

А чтобы внутренняя жизнь вообще зародилась и состоялась, необходимы те встречи, те события восприятия — будут ли это своды и высота купола Исаакиевского собора или что-то другое, — которые на самом деле задают человеку его настоящий масштаб, позволяют увидеть, что ты мал, но можешь быть велик, и не в тщеславии пустого величия, а в соединённости с большим объёмом жизни и большим временем, которые проявлены и даны нам для восприятия в камне, слове, звуке».
(К. Петров-Водкин)

Но те, кто сами мелочны, ограничены и несвободны, не могут и, главное, не хотят допустить роста, выхода за рамки предписанного, переосмысления всей парадигмы. Потому что это означало бы их собственное банкротство.
Что власти, что «оппозиции».

И потому воспроизведение своей несвободы и морального банкротства и дальнейшее растление — это единственный их путь.

И ровно в этом же ряду — новость, от которой уже который день все холодеет внутри.
Александр Мустяце. Украинский подросток из села Крынки Херсонской области.

Российские войска оккупировали его село за два дня до его пятнадцатилетия. После оккупации
мальчик исчез. Украинские власти внесли его в список пропавших детей. Четыре года о нем ничего не было известно.
Теперь ему девятнадцать.
Он нашелся.
В российской военной форме. В кепке с Z. В российской армии, воюющей против его собственной страны.

Это первый известный случай, когда украинский ребенок, считавшийся пропавшим после оккупации, после совершеннолетия оказался в рядах российских войск. Но увы, он не будет единственным…

Когда с ним связались украинцы, Мустяце ответил, что предателем себя не считает. Россия, сказал он, «всегда была в его сердце».
Вот от этой фразы мне, пожалуй, страшнее всего.

Пятнадцать лет. Возраст, когда человек только становится собой. Когда формируются представления о добре и зле, о принадлежности, о собственной истории, о том, кто ты и где твой дом.

А потом — четыре года внутри страны, оккупировавшей твой дом.

И в девятнадцать — Z на козырьке и «Россия всегда была в моем сердце».

Я несколько дней искала слова для этой новости и не нахожу.
От цинизма. Ужаса. Непоправимости.

Украсть ребенка. Украсть у ребенка семью, дом. Страну. Язык. Имя. Память.

Но самое страшное — украсть у ребенка его самого. Не дать ему уже никогда стать собой.
Перековать его в оружие против собственного дома. Это почти как убийство.

И Международный уголовный суд недаром выдал ордер на арест Марии Львовой-Беловой одновременно с Путиным — именно в связи с незаконной депортацией и перемещением украинских детей.

Это военное преступление. Такое же, как расстрельные овраги, пыточные подвалы, массовые изнасилования.

И все это происходит под российским триколором.

Поэтому то, что этот же флаг становится символом свободы для московской протестной молодежи, для меня — знак чудовищной неадекватности и равнодушия к этим тысячам детей, у украденным и убитым жизнм, к Буче, Мариуполю, Изюму. К бомбам и ракетам, которые летели сегодня на Запорожье, вчера — на Одессу, позавчера — на Киев, а завтра полетят снова…

И в том же ряду растления еще одна кошмарную новость.
О «приемном» сыне Львовой-Беловой из Мариуполя, который сначала, как она сама рассказывала, пел украинские песни и не хотел становиться россиянином, а теперь, как она с гордостью сообщает, полностью русифицирован и поступил учиться на прокурора.

Пожалуй, более страшную рифму трудно придумать.
Один похищенный украинский ребенок оказывается в армии государства, оккупировавшего его страну.
Другой готовится стать частью его репрессивной машины.

Не просто украсть детей.
Украсть их у них самих — и обратить их жизни и личности против их собственного прошлого и несостоявшегося будущего. Против всего настоящего в них.

И пусть это знают и наши дорогие либеральные россияне, которые в свое время собирались «спасать» и усыновлять детей «из ДНР и ЛНР»: это военное преступление — я не устану это повторять.
Это не благотворительность. Это не «спасение».

И то, что некоторые из тех, кто был готов с этим соглашаться, сегодня сами стали политзаключенными, никак не отменяет ужасающего факта их тогдашнего согласия на происходящее с украинскими детьми.

Жертва одного преступления не становится автоматически восприимчивей к другим. Просто, пока человек с недопустимыми убеждениями за решеткой, дело каждого бороться за его/ее освобождение. Но никак не разделять эти взгляды.

И сколько такого было в годы Большого террора и позже в советское диссидентское время.
Но бинарное мышление и амнезия — и белым снежком припорошены глаза и память…

Наверное, поэтому я смотрю на этих скачущих перед российским судом молодых россиян с триколором и не могу заставить себя умилиться. И остаётся лишь ужаснуться глубине бездны, чтобы начать выбираться из которой надо хотя бы ее осознать.

Я думаю о взрослых, которые передали им в наследство имперскую гниль как норму, инфантилизм безответственности, эгоцентризм и отсутствие эмпатии. Неадекватное представление о свободе, о мире, о собственной стране и ее месте в нем — и называют это оппозицией и символом надежды.
По мне — так почти безнадежности.

Можете себе представить молодых немецких антифашистов, которые пишут мелом на асфальте перед зданием гестапо слова о свободе, прыгают с флагом со свастикой и объясняют, что вообще-то это их флаг, просто Гитлер его присвоил и вот уже скоро это закончится и он снова обретет свободу и величие?
Я — нет.

Потому что наступает момент невозврата: нельзя находиться под символом и не быть им отравленным. Невозможно вернуться на путь свободы, не осмыслив того, что под ним было совершено. И не взяв за это ответственность.

Кровавая полоса никуда не денется.

Растление — это не только научить ребенка лжи. Это сделать его невосприимчивым к ней.
Неразличение черного и белого оставляет несмываемую красную, кровавую полосу.
Такая вот цветовая арифметика совести.
И этой красной полосой перечеркнуто все остальное.

Только покаяние может, если не отмыть добела, то хотя бы дать надежду, что эта полоса не продолжится в будущем.

Растление — это сознательное искажение предоставлений. Навязанный дальтонизм.
Нормализация зла. Собственная безответственность и нераскаянность, собственные интересы и нарративы, поданные в качестве истины. Виктимизация себя и равнодушие к жертвам других — и передача всего этого дальше как нормы. Это неспособность представить другой мир за пределами собственного мирка, потому что нет необходимости и привычки слышать и видеть другого и видеть свое отражение в глазах других. Эта имперская зашоренность и нежелание /невозможность выйти из-за решетки догм и затертых до автоматизма слов и клише.

Тюрьма закрывается и открывается снаружи.
Но свобода — только изнутри.
И без покаяния она невозможна.
«Кто соблазнит малых сих…»