Катя Марголис (8 августа)

Вчера среди множества прекрасных подарков и поздравлений я получила два рисунка венецианского художника Fiorivante Seibezzi, сделанные в 1960 году. И этот подарок стал для меня важным символом.

Фьораванте Сейбецци (1906–1974) родился в Венеции и принадлежал к числу наиболее заметных художников так называемой Буранской школы. Его живопись, выросшая из постимпрессионистической традиции, была прежде всего живописью собственного взгляда: Венеция, лагуна, острова, вода, свет, пейзажи Венето.

На Венецианской биеннале он дебютировал совсем молодым, в 1926 году, и сразу получил премию Marini Missana, которую затем получил вновь в 1936-м. В общей сложности Сейбецци участвовал ещё в одиннадцати Биеннале, вплоть до 1956 года, получая многочисленные награды. В 1937 году он выиграл конкурс на создание витражей для Palazzo del Cinema на Лидо. Его работы выставлялись не только в Италии, но и во Франции, Великобритании и Соединённых Штатах.

Но есть в его биографии один эпизод, который сегодня кажется мне особенно важным.

Это Венецианская биеннале 1934 года — та самая, которую посетил Гитлер: в июне того года в Венеции состоялась его первая официальная встреча с Муссолини.

Тогдашний президент Биеннале Джузеппе Вольпи ди Мизурата решил преподнести Гитлеру картину Сейбецци Il molo – La Salute — казалось бы, совершенно классический венецианский сюжет: лагуна, мол, церковь Салюте.
Но Гитлер подарок категорически отверг: «Для меня это не Венеция».

Почти сразу после этого он остановился перед другой картиной — Barch-Мемо Вагаггини. Любопытно, что автор той Венеции, которая понравилась Гитлеру, был вовсе не венецианцем, а тосканским художником. Его прямой, буквальный, реалистический язык, лишённый иного измерения, гораздо больше соответствовал эстетическим представлениям несостоявшегося художника, рисовальщика Адольфа о том, каким должно быть искусство. Он и сам умел лишь механистически копировать поверхность видимого.

Вольпи мгновенно сориентировался и, спасая неловкую дипломатическую ситуацию, решил подарить Гитлеру вместо картины Сейбецци ту самую работу Вагаггини.

По свидетельствам современников, именно тогда Гитлер единственный раз за весь визит улыбнулся.

Мне кажется, эта маленькая история удивительно актуальна сегодня.

Сейбецци не создавал политического искусства. Более того, его сюжеты могли казаться совершенно «безопасными»: Венеция, лодки, вода, лагуна, свет.

Но он смотрел на Венецию своими глазами. И видел больше видимого.

И этого оказалось достаточно, чтобы быть несовместимым с диктатором.

Потому что настоящее искусство вступает в конфликт со злом не обязательно тогда, когда начинает говорить о политике. Иногда этот конфликт возникает гораздо раньше — на уровне самого зрения, я бы даже сказала — онтологического зрения.

Власти недостаточно контролировать то, что ты говоришь. Ей необходимо контролировать то, что ты видишь. Как ты это видишь. И в конечном счёте — что именно должно считаться реальностью.

И, возможно, одна из самых фундаментальных свобод художника заключается именно в этом: видеть. Не воспроизводить картину мира, которую от него ждёт власть. Или идеология. Или рынок. Или мода. Или публика. Или даже собственная среда.

В этом смысле история Сейбецци для меня непосредственно связана не только с «Павильоном (НеСо)Гласных», но и вообще с тем, что делаю я сама.

Выбор позиции. Точки зрения. Угол зрения. Перспектива. Не случайно даже язык, на котором мы говорим о нравственном выборе и свободе, так часто оказывается языком зрения.

Несогласие и сопротивление вовсе не обязательно начинаются с политического высказывания. Иногда они начинаются значительно раньше — с отказа отдать кому-то право распоряжаться собственным зрением.

Сейбецци, кстати, досталась довольно замечательная двойная «награда»: его искусство было отвергнуто Гитлером и вызывало недовольство режима Муссолини.

И дело, пожалуй, не просто в несовпадении эстетических вкусов. Настоящее искусство и диктатура принципиально, онтологически несовместимы.

The only true protest is beauty— такие рекламные плакаты нового арт/дизайн фонда развешаны сейчас по Венеции.
Здесь однако мне хочется сделать одну важную оговорку.

Прямо сегодня ночью опять взвивалась сирена воздушной тревоги, и опять россия бомбила Киев и убивала и рушила.

Режимы, войны, насилие и несправедливости не заканчиваются сами собой. Зло не исчезает просто потому, что проходит время. Или потому, что мы творим свои произведения и занимаемся «малыми делами».

Режимы заканчиваются благодаря сопротивлению злу — усилиям, мужеству, а иногда и жертвам тех, кто отказывается с ним соглашаться. За поражение Гитлера и Муссолини была заплачена страшная цена.

Просто одновременно существует и другое измерение.

Диктатура, насилие, зло неотделимы от лжи. В их арсенале не только оптические прицелы, но и намеренные оптические искажения — политические, моральные, исторические. Им необходимо навязать свою картину мира, предписать не только искусству, но и самой реальности, как она должна выглядеть и чему соответствовать. Заставить человека не только молчать, но и сомневаться в собственном зрении, перестать доверять увиденному: сначала сказать себе, что «всё неоднозначно», потом перестать различать цвета, затем — контуры чёрного и белого и, наконец, принять за реальность то, что ему велено видеть.

Искусство же неотделимо от свободы. А свобода бывает только настоящей. Именно поэтому искусство неотделимо от бесконечного поиска истины и несовместимо с ложью.

Любое искусство— это искусство нонконформизма. Фигуративное или абстрактное. Традиционное или современное. Пафосное или ироничное. Политическое или на первый взгляд совершенно аполитичное.

Гитлера и Муссолини давно нет. А Венеция Сейбецци осталась. Остались его лагуна, вода, свет. Остался его собственный взгляд.

И почти столетие спустя после той встречи на Биеннале два его рисунка оказались у меня в руках здесь, в Венеции, как подарок на день рождения от близкого человека, который рядом со мной ежедневно. Thank you, darling Robin Saikia.

В этой преемственности для меня есть что-то невероятно важное.

Свободу необходимо защищать. За неё приходится бороться.

Но искусство участвует в этой борьбе — иногда не лозунгом и не прямым политическим высказыванием, а самим своим бытием, сохранением своего единственного уникального взгляда.

Ответственность художника лежит не вне политики — искусство не может отворачиваться. И как только оно отворачивается— оно врет.

Но ответ и ответственность искусства — глубже политических деклараций: сохранить свободу и верность себе, — а смотреть и видеть своими глазами. Видеть и делать видимым. А, значит, делать неотъемлемой неотменяемой частью неотменяемой реальности.

И последнее. Вчера в Artjournal вышла очередная статья о Павильоне (Несо)Гласных. Она говорит о том, на чем я стараюсь не акцентировать внимание, но, вероятно, это тоже важно. На безопасности и риске того, что мы делаем даже здесь в Европе.

Потому что дело не в единой измерительной шкале для тех, кто защищает нашу и вашу свободу прямо сейчас на украинских фронтах, кто уже отдал за это жизнь с теми, кто расплачивается свободой и здоровьем за правду видения и верность себе и теми, кто делает все это видимым для широкой публики, меняя тем самым общее видение, а значит и будущее.

Не сравнивай: живущий несравним.

У каждого свое призвание, свое видение и понимание ответственности. И, конечно, свои риск, которые существуют ,пока существует это зло, с которым мы и боремся. Кто чем и как может.

Вот краткий перевод статьи:

Джордж Нельсон. Риски показа антивоенного искусства на Венецианской биеннале. 7 августа 2026 года\

«Когда российская художница и куратор Катя Марголис открывала в Венеции «Павильон (НеСо)Гласных» (Pavilion of (Dis)Sense), безопасность вовсе не должна была стать темой выставки.

Проект задумывался как место, где голоса тех, кому угрожают, кого заключают в тюрьму или заставляют замолчать, могли бы прозвучать публично.

Однако обстоятельства, сопровождавшие открытие павильона, сделали вопрос безопасности неизбежным.
Выставка, разместившаяся в бывшей церкви Сан-Леонардо, объединила художников, чьё творчество существует в условиях чрезвычайного давления.

Многие из представленных авторов подвергались тюремному заключению, уголовному преследованию, изгнанию или цензуре за противодействие российскому вторжению в Украину.

В этом контексте показать их работы означало совершить не просто культурный жест, но и акт придания видимости. А видимость может быть сопряжена с риском.

Эти риски существовали ещё до открытия павильона.

Марголис рассказала The Art Journal, что итальянская полиция связалась с ней заблаговременно, чтобы обсудить выставку, организацию вечера открытия и возможные угрозы безопасности.

Власти знали о чувствительности проекта, особенно после недавнего убийства в Польше российского художника Роберта Кузовкова, известного под псевдонимом Семён Скрепецкий, который участвовал в акциях против официального российского присутствия на Венецианской биеннале.

Кузовков, этнический башкир — представитель коренного тюркского народа России, — незадолго до своего убийства создавал гротескные сатирические изображения российских, белорусских и чеченских авторитарных лидеров. Его творчество бросало вызов Кремлю и стало тревожным напоминанием о том, что изгнание вовсе не обязательно означает безопасность.

Для многих художников, покинувших Россию, риски, связанные с инакомыслием, не исчезают после пересечения границы.

Обстоятельства его смерти лишь усилили опасения вокруг павильона, посвящённого художникам, чьи работы противостоят авторитарной власти.

Марголис подчеркнула, что действия полиции носили превентивный характер и не были связаны с какой-либо конкретной угрозой.

«Насколько я понимаю, я не вижу какой-то определённой угрозы, — сказала она The Art Journal, — но присутствие полиции на открытии точно не могло повредить, потому что кто знает?»

До открытия сотрудники полиции осмотрели выставочное пространство и присутствовали на вернисаже.

Само открытие прошло спокойно, однако присутствие полиции подчёркивало необычный характер павильона.
Здесь были представлены не просто произведения на политические темы, но работы художников, чьи жизни непосредственно изменились под воздействием политических репрессий.

На протяжении всей работы выставка продолжала привлекать посетителей — в среднем около 80 человек в день, по словам Марголис. Некоторые приходили после сюжетов о павильоне в местных СМИ, другие заходили просто потому, что их заинтересовало современное выставочное пространство в бывшей церкви.

Для Марголис эта случайная встреча зрителя с павильоном особенно важна: выставка не замкнулась внутри профессионального арт-сообщества, а стала частью повседневной жизни Венеции, достигнув людей, которые, возможно, никогда специально не пошли бы на политически ангажированную выставку.

Тем не менее время от времени возникали напоминания о том, что опасения по поводу безопасности были отнюдь не абстрактными.

Через несколько дней после открытия внутри церкви произошёл неприятный инцидент. На колонне рядом со скетчбуком с рисунками, связанными с антивоенными и проукраинскими художественными акциями, обнаружили согнутую булавку с красной головкой.

Камера видеонаблюдения не охватывала нужный участок пространства, поэтому установить, кто её оставил, оказалось невозможно.

Об инциденте сообщили полиции, которая вновь приехала осмотреть место.

Марголис назвала случившееся «незначительным, но неприятным эпизодом».

Однако в контексте этой выставки даже небольшой анонимный жест приобретал особое значение. Павильон исследует то, как репрессии действуют не только через тюремное заключение и прямое насилие, но и посредством запугивания — создания атмосферы, в которой люди начинают бояться говорить, творить или показывать свои работы.

Происходили и отдельные встречи с посетителями, явно негативно реагировавшими на выставку.

Марголис вспоминает, что некоторые россияне заходили внутрь, понимали, чему посвящён павильон, и быстро уходили. Другие перед уходом выражали недовольство. Ни один из этих случаев не перерос в серьёзную конфронтацию, однако они демонстрировали напряжение вокруг проекта, бросающего вызов официальным нарративам.

Вопросы безопасности, окружающие «Павильон (НеСо)Гласных», в итоге оказались неотделимы от его художественного высказывания. Выставка не просто показывает произведения о политических репрессиях — она представляет искусство, созданное в условиях репрессий.

Её художники — не сторонние наблюдатели цензуры, а люди, непосредственно живущие с её последствиями.
Марголис при этом подчёркивает, что павильон нельзя свести к документации протеста. Многие работы возникли в активистском контексте, но затем были развиты специально для выставки в самостоятельные художественные проекты.

Цель состояла не только в том, чтобы зафиксировать сопротивление, но и в том, чтобы показать, как творчество продолжает существовать, когда сама возможность свободного высказывания становится опасной.

Именно поэтому меры безопасности вокруг павильона стали частью его более широкого смысла.

Присутствие полиции в бывшей церкви и анонимный жест внутри неё указывают на одну и ту же реальность: инакомыслие нуждается в защите именно потому, что оно по-прежнему уязвимо.»