ЛЕНА БЕРСОН / ИРИНА ЕВСА / КАТЯ КАПОВИЧ

Лена Берсон

Не надо побед, у которых опять
Кровавый мучительный вкус,
А если хотели меня напугать,
То всё хорошо: я боюсь.

Теперь мне повсюду мерещится вой,
Зовущий укрыться в метро,
Война потащила меня за собой,
Крючок запустив под ребро.

Теперь, зажимая таблетки в горсти,
Безжалостно, наверняка,
Я знаю, как трудно собаку нести,
Как трудно вести старика.

Я выучила компоненты земли –
Она из любви и стыда,
И знаю, деревья бы тоже ушли,
Ушли, если б было куда.

Ирина Евса

Земную жизнь пройдя до грозной даты,
в чужом краю вися на волоске,
под штормовые мерные раскаты
я задремала в полдень на песке.

И длился сон без фабулы и смысла,
покуда не почуяла спиной,
как чья-то тень надвинулась, нависла,
бесшумно распустилась надо мной.

Небритый, мятый, вероятно, клятый,
но без следов страданья на лице, —
он был нерастаможенной цитатой
с тревожным троеточием в конце.

Алкаш, привыкший клянчить на рюмашку?
Глухонемой торгаш береговой,
что мне сейчас подкинет черепашку,
качающую плоской головой?

Циркач заезжий? Местный авиценна?
В такое пекло — в шляпе и плаще.
А может, вор? Но всё, как будто, цело.
И сколько он стоит здесь вообще?

Ну, благо, хоть укрыл меня от солнца.
И, словно отвечая на вопрос,
он вдруг сказал: «Доверчивый спасётся».
Свернул к воде и тень свою унёс.

Катя Капович

Настучать бы на клавиатуре
на себя, на себя,
но пугливое сердце в натуре
боязливее воробья.

Что ж, давай, воробей, почирикаем
бытовым языком,
быстрым клювом о камень почиркаем,
заедим червячком.

Горькой, мутной мескальною жижицей
мы запьем эту тьму,
и тогда настучи ты на жизнь мою,
расскажу, что к чему.

Много есть, чтобы жизнь эту праздновать,
впереди – исполать:
птиц небесных смотреть, тихо пьянствовать,
стариться, умирать.