Бахыт Кенжеев. Подборка стихотворений

***
Не убий, учили, не спи, не лги.
Я который год раздаю долги,
Да остался давний один должок –
Милицейский город, сырой снежок.

Что еще в испарине тех времен?
Был студент речист, не весьма умен,
Наряжался рыжим на карнавал,
По подъездам барышень целовал.

Хорошо безусому по Руси
Милицейской ночью лететь в такси.
Тормознет – и лбом саданешь в стекло,
А очнешься – вдруг двадцать лет прошло.

Я тогда любил говорящих «нет»,
За капризный взгляд, ненаглядный свет,
Просыпалась жизнь, ноготком стуча,
Музыкальным ларчиком без ключа.

Я забыл, как звали моих подруг,
Дальнозорок сделался, близорук,
Да и ты ослепла почти, душа,
В поездах простуженных мельтеша.

Наклонюсь к стеклу, прислонюсь тесней.
Двадцать лет прошло, будто двадцать дней.
Деревянной лесенкой – мышь да ложь.
Поневоле слезное запоешь.

Голосит разлука, горчит звезда.
Я давно люблю говорящих «да»,
Все-то мнится – сердце сквозь даль и лед
Колокольным деревом прорастет.

А должок остался, на два глотка,
И записка мокрая коротка –
Засмоли в бутылку воды морской,
Той воды морской пополам с тоской,

Чтобы сны устроили свой парад,
Телефонный мучая аппарат,
Чтобы слаще выплеснуться виной –
Незабвенной, яблочной, наливной…

* * *
Памяти Ляли Максимовой

Я был подросток хилый, скучный, влюблённый в Иру Воробей,
но огнь естественнонаучный уже пылал в душе моей,
и множество кислотных дырок на школьной форме я прожёг,
ходил поскольку не в задирах, а на химический кружок.

Подрос, в сентябрьской электричке пел Окуджаву, жизни рад,
умел разжечь с единой спички костёр, печатал самиздат,
изрядно в химии кумекал, знал, как разводят спирт в воде,
и стал товарищем молекул, структурных формул и т. д.,

ещё не зная, что бок о бок с лисою, колобок-студент,
живу… Ах, мир притёртых пробок и змеевидных перфолент!
О, сладость ностальгии! Все мы горазды юность вспоминать.
Как славно б настрочить поэму страниц на восемьдесят пять

про доморощенных пророков, про комсомол, гб, собес —
пускай Бугаев и Набоков мне улыбаются с небес,
любуясь на миры иные (неповторимый аромат
лабораторий, вытяжные шкафы, и рыжий бихромат

аммония, от первой искры сердито вспыхивающий!). Нет-нет,
не память правит миром быстрым и ненасытным — только свет
надежды, а она, голуба, когда прощается с тобой,
склонясь над Стиксом, красит губы помадой чёрно-голубой.

***
Есть в Боливии город Лима, или в Чили? Да нет, в Перу.
Моё время, неумолимо истекающее на ветру
вязкой кровью, знай смотрит в дырочку в небесах, и грибов не ест,
и всё реже зовёт на выручку географию отчих мест, —

где в предутренней дрёме сладкой выбегает, смеясь, под дождь
стихотворною лихорадкой одержимая молодёжь,
путешественники по дугам радуги. Где вы? Вышли? Ушли?
Как любил я вас, нищие духом, бестолковая соль земли.

Где ты, утлая и заветная, после “а” говорящая “б”,
подарившая мне столько светлой неуверенности в себе?
Нет, не вижу тебя, моя странница, как ни всматриваюсь, пока
к звёздным иглам дыхание тянется — сирой ниткою без узелка.

***
Ну что человече — родись, не родись,
один тебе выпал эдем-парадиз,
одна тебе вышла тропинка, пацан,
к отцовским слезам, материнским сосцам.

Кто ждёт тебя, бедный мой? что тебя ждёт?
И это прошло, и другое пройдёт,
и будет минувшее спать, трепеща,
окурком в кармане плаща.

Роится архангел, ворота встают,
нагая бредёт в криворотый приют
душа, и бормочет молитву, любя
всё то, что ушло от тебя —

сиреневым дымом? грачиным двором?
Сначала — разряд, а раскаты — потом.
И эта молитва настолько проста,
что даже слепцу отворяет уста.