Леопольд Эпштейн (2017)

Когда, слова перебирая, я силюсь что-нибудь сказать (вот строчка первая, вторая, начало третьей… твою мать! — совсем не то), когда впустую я над размером хлопочу и ни на что не претендую, и знать не знаю, что хочу найти в случайном звукоряде, в обрывках фраз, что бормочу (а, замысел? — да Бога ради, и помысел не по плечу на этой стадии), когда я вытаскиваю слово «скальп» из памяти (нет, не страдая, скорее мне всё это в кайф), чтоб тут же выбросить, я знаю по опыту: скорей всего так и не выйдет ничего.

Но если вдруг за третью строчку перекантуется процесс и, заполняя оболочку, ворвётся город или лес, но если вдруг каким-то чудом придёт четвёртая строка, давно лежавшая под спудом, сама не ведая пока, зачем возьмет ее оттуда (аллегорически!) рука, какое выгодное место ей заготовила судьба, но если вдруг (и это — честно: вдруг, с телеграфного столба) приходит правильное слово, не «скальп» дурацкий или «плющ», а настоящее, какого менять не надо (что за чушь!), и если слово за собою легко, как с горки, под уклон, протянет пятое, седьмое, десятое — то эшелон помчится, набирая тягу (какой там замысел? — летим!) и обретая вдруг отвагу, где вседозволенный интим и невозможную бодягу смешав (как в сказках братьев Гримм) в любой пропорции — как выйдет, нет, не по мерке, на глазок, естественно, как будто вдох собой определяет выдох, текст происходит просто так, спеши записывать, простак!

И всё летит само собою, нет больше выбора у слов, из незапамятных годков, пар с черным дымом над трубою мешая, чёрный паровоз влетает вдруг (какой огромный! Какой он страшный, сильный, тёмный, как искрами из под колес обильно брызжет, явно целя в меня, естественно в меня!), летит опасное веселье, копной бенгальского огня восторг взвивается холодный, не самый чистый, но пригодный для кухни завтрашнего дня, а нитка радости живая дрожит, все это прошивая, и дышит, падая, взлетая, как на веревке простыня под ветерком в былые годы: нет выбора и нет свободы.

И кажется, что нет конца, что не дано остановиться, нет номинального лица, есть только истинные лица, им, как вагонам, не сойти, с рельс, извивающихся вяло, стучат колеса: «Мало, мало!» — и я, не удержав в горсти все нити, разжимаю руку: все, хватит, я не верю звуку.

И тут же — тихо. Гул затих. Последний всплеск. Готовый стих.