Игорь Елецкий (21 июля)

 

В тридцать лет он уже был стариком. Он прожил пятьдесят пять лет — из них тридцать пять в неволе. Трижды его судили, дважды отправляли в психиатрическую лечебницу, и каждый раз он возвращался в мир не сломленным, а с новыми стихами.

Его звали Валентин Соколов. В лагере — Валентин З/К. И это был лучший поэт ГУЛАГа.

Уроки словесности ему преподавала Нина Иосифовна Панэ — внучатая племянница Александра Сергеевича Пушкина. Благословение крови и слова, переданное через поколения: русский язык как родовое владение.

Соколов начал писать со школы. А арестовали его в армии в 1947-м — за отказ от участия в выборах и политические стихи.

Десять лет Воркутлага. Он вышел. И снова сел — за «антисоветскую агитацию». Десять лет Дубравлага. Выходил и снова возвращался. Его освобождения назывались «минус сто» — запрет жить в ста городах.

Он писал в лагерных тетрадках, на обрывках писем, запоминал наизусть, чтобы продиктовать друзьям на воле. Стихи ходили по зонам, вшивались в лагерный фольклор. Их передавали из уст в уста как пароль. За найденный листок с его стихами могли упечь в карцер. Александр Солженицын высоко оценил его стихи. Андрей Синявский и Юлий Даниэль слушали его в мордовских лагерях. В уголовном мире не знать стихов Соколова считалось «западло».

Поэзия Соколова — это не социалистический реализм, а реализм социалистической эпохи. Без прикрас. Без надежды на помилование свыше. Он писал:

«Они меня так травили, как травят больного пса…».

Он видел дальше многих. В стихотворении 1956 года он пророчествовал:

«Долго ли тьму нам терпеть?
Я отвечаю вам: да.
Будет ли небо светлеть?
Я отвечаю вам: да.

Мы ль переделаем свет?
Я отвечаю вам: нет.
Мы ли приблизим рассвет?
Я отвечаю вам: нет».

Он знал, что падение системы — не дело рук человеческих, а результат ее внутреннего распада. Он писал в 1961-м: «То, что вас уничтожит, заложено в вас самих».

В 1977 году он отказывается от советского гражданства. Заявляет, что хочет покинуть страну.

Его тут же объявляют психически больным и этапируют в спецпсихбольницу — в Черняховск, в девятый круг ада, как назовут этот ад те, кто выжил.

«Вот теперь я старый-старый, с головы свисает плесень, повседневные кошмары стали в центр свободных песен», — писал он за четверть века до смерти, когда ему было 29 лет.

«Подождите, я стану сиреневым, подождите, и час этот скор», — писал он в Москве, ожидая ареста.

Он умер 7 ноября 1982 года от инфаркта в обычной психбольнице Новошахтинска. И был похоронен на городском кладбище.

После смерти его стихи собирали по крохам — в рукописных тетрадках, на листках лагерных писем, в памяти друзей. Первая книга вышла в 1994 году — «Глоток озона». Вторая — «Тени на закате». Третья — «Осколок неба». Это название — точная метафора его судьбы. Он сам был осколком — разбитого мира, разбитой жизни, разбитого неба. Но в этом осколке преломлялся свет, которого не было в официальной литературе.

Свет, который не гасли ни в карцере, ни в психушке.
«И лишь с высоты креста можно понять тебя, небо».

(Из будущей книги)