Каринэ Арутюнова (Киев)

Этой ночью я должна была, скорчившись в три погибели, прижимая к себе собаку, сидеть в коридоре.

Этой ночью я должна была бежать ( под холодным проливным дождем) в открытый, продуваемый со всех сторон подземный переход, над которым проложены трамвайные линии.

Этой ночью я должна была, собрав силу воли в кулак ( во что ещё ее там собирают), предварительно усадив в такси себя, Лукреция, упаковав коврики для лежания на холодном полу, воду, вкусняшки для него же, находиться под землёй, на одной из станций метрополитена.

Ничего этого не было.

Накануне отьезда (две недели тому назад) я ночевала в метро и возвращалась на свой левый берег ранним утром под тем же проливным дождем. Не выспавшаяся, я бы сказала, «убитая в хлам». На плечах рюкзак, сумка с ковриками, на поводке измученный бессонной ночью Лукреций. Он был, впрочем, счастлив, потому что не подозревал о том, что через несколько часов я вновь усажу его в такси, потом в минибус. На плечах моих будет все тот же рюкзак, переноска и прочая, прочая, прочая.

Он бежал, перебирая мокрыми лапами, предвкушая долгий целительный сон на своем любимом коврике, в уголке под книжной полкой, картинами…

Через несколько часов мы отправимся в путь.

Я знала, что ещё одной такой ночи я не вынесу (у человека есть некий предел прочности, и он, этот предел, давно исчерпался).

Все, что я делала (в тот день), как в тумане, я делала из последних сил. Зная, что рассчитывать могу только на эти самые силы.

Себе я сказала: мы ненадолго, перевести дыхание.

Сегодняшнюю ночь мы не стояли в переходе (укрытие наше в детском саду давно закрыто для простых смертных), не лежали на коврике в метро, не сидели, объятые смертным ужасом, в коридоре и на лестничной клетке.

Но спали ли мы ( связанные, прикрепленные (миллионом невидимых нитей) ко всему, что Там… Зная, понимая, отслеживая онлайн каждый удар, каждый взрыв, каждую паузу между.

Понимание того, что этот обстрел будет не менее, а ещё более жестоким, страшным, бесчеловечным.

Что будут жертвы. Что дома (с людьми, книгами, картинами) будут сотрясаться от множественных взывов, что стекла будут звенеть и вылетать, а животные мелко дрожать, скулить и скрести когтями…

Оно, это понимание, в очередной раз подтвердилось. Как и понимание того, что распаленные запахом свежей крови звери не остановятся…

И будут гореть обычные жилые дома, кварталы, соборы…

И табличка с надписью «укриття» приведет в тупик. Не помогут никакие доводы, призывы к гуманности, человеколюбию… Ни сбор подписей, ни журналисты, ни даже полиция.

И преступное человеческое равнодушие, жестокость, безумие (во всех возможных смыслах) будут разрастаться и множиться.

И люди, ни на кого не надеясь, будут бежать (куда только возможно), прижимая к себе детей.

А потом, на рассвете, сложив коврики, матрасы, спальные мешки и палатки, идти по задымленному городу, вдыхая запах гари и беды.

Как шла я, бессчётное количество раз, полагая себя счастливой. Выжившей вопреки всем обстоятельствам.

Как буду идти ещё не раз и не два. Если, конечно, повезет.

***

Весь апрель и май я писала странные натюрморты выжившего в аду. В свободное от обстрелов время. На картинах этих ничего ужасного не было. Но там, посреди тривиальных предметов, были слоники «на счастье»… Точно такие слоники (ровно семь штук) стояли на комоде, в старой квартире моей бабушки, выжившей в своем аду.

Я очень скучаю по этим счастливым работам…