Каринэ Арутюнова (3 июня)

Что можно противопоставить страху? Только несокрушимую ненависть. Несокрушимую, честную, зубастую и клыкастую, исполненную юной энергии и задора.

Ненавидеть приятно. Ненавидеть полезно. Выплескивая ненависть, вы не даёте застояться желчи и прочим секрециям.

Гораздо лучше и полезней восклицание » матьвашу», нежели «смилуйтесь, пощадите».

Пощады от них не будет никогда. Это следует усвоить как «отче наш» . Только честная, здоровая ненависть.
Я уважаю умеющих ненавидеть. На их энергии держится мир. А вовсе не на всепрощении.

Врага нужно знать в лицо. В профиль и в анфас. Его нужно помнить. Каждый нюанс. Скользкую лодочкой ладонь, гаденькую ухмылку, чувство превосходства…пустоту и безликость, умение пристроиться, подыграть, а потом уже отыграться…

***

«А ваша девочка, знаете ли, скрежещет зубами».

Пусть лучше скрежещет. Пусть ненавидит. Всех скопом. Нянечек, вахтеров, сексотов…кого ещё?

Если вдуматься, мы жили и росли в круговой обороне, в зубовном скрежете преодоления.

—-

Ни для кого не секрет, что жизнь была буквально нашпигована вездесущей и многоуровневой опекой безликих товарищей в штатском. Во всяком случае, наш дом, в котором не умолкало бормотание «голосов», в котором то и дело велись крамольные разговоры, был буквально «объят» их неусыпным вниманием.

Я вычисляла их моментально. Достаточно было чуть приподнятой левой брови отца, напряженно поджатых маминых губ, и я становилась в глухую оборону. Меня не нужно было как-то специально предупреждать.

За накрытым столом лилась «непринужденная» беседа. Напротив меня, пятнадцатилетней, сидел человек с ласковыми и наглыми глазами сексота. Ах, какие это были глаза. Их отличала какая-то иезуитская проницательность и жесткость. Он внимательно изучал меня, нелепого подростка с косо подстриженной челкой. Шутил, балагурил, отпускал комплименты, интересовался школьными успехами. Зачем-то ему необходимо было вызвать мое непременное расположение.

Сварганив под столом выразительную дулю, я сверлила гостя исполненным презрения взглядом. Ах, какой это был поединок! В нем не было места компромиссу. No pasaran, родина или смерть.

Время от времени я ловила на себе смеющийся и несколько обеспокоенный папин взгляд. Да, я понимала, что не должна подавать виду…Но я ничего не могла сделать! Я ненавидела всей душой, всем своим искренним пятнадцатилетним сердцем, и давала это понять достаточно ясно.

Я не сводила с него ненавидящих, испепеляющих глаз. В нашем доме этот взгляд называли «смотреть волком». Уж поверьте, в этом мне равных нет и не было!

— Немедленно прекрати смотреть волком, — умоляла мама, но я была непреклонна.

После безуспешных попыток как-то разговорить и задобрить воинственную девицу, высокий гость переключился на другие, гораздо более безопасные темы.

— Ну, доча, ты даешь, нельзя им давать понять, что ты знаешь, нужно играть в эту игру, понимаешь? Как будто ничего не происходит. Их страшно злит, когда им дают понять, что о них думают на самом деле.

Ах, эти взрослые! Я не желала играть в эту идиотскую игру. Я не желала задумываться о последствиях. Мне было плевать. Казалось, я стою на баррикадах с развевающимися волосами, и веду отчаянную борьбу с мировым злом. Но вместо развевающихся волос у меня была неровно подстриженная челка, упрямство, и полное непонимание ситуации…

Тот человек с прозрачными и какими-то оловянными глазами был ректором не буду говорить какого учебного заведения, и наше в определенном смысле физическое существование зависело от него. Особенно возмущало меня, когда гость фамильярно обращался к папе «хуршудыч».

Как всегда, спасительным оказался аромат только что приготовленного плова. С честной юношеской ненавистью я ковыряла остывающий рис, приготовленный столь виртуозно, что на некоторое время сидящие за столом явно забывали о служебных обязанностях и утонченном искусстве умолчания.