Гасан Гусейнов. Сущее, должное и невозможное. Памяти Нины Литвиновой

Постоянный автор русской службы RFI профессор Свободного университета Гасан Гусейнов в день похорон Нины Литвиновой собрал высказывания и воспоминания о диссидентке, покончившей с собой в Москве. В своей предсмерной записке Нина Литвинова написала о своем неприятии войны РФ против Украины и чувстве бессилия от невозможности помочь политзаключенным. 

Правозащитница, диссидентка Нина Литвинова © Фото: Дарья Корнилова / Facebook

Сегодня, 17 мая 2026 года, люди в Москве прощаются с Ниной Михайловной Литвиновой. Перед тем, как выброситься из окна 12 мая, Литвинова оставила записку, в которой были слова, обращенные к близким и друзьям:

Я всех вас люблю и думаю о вас. Но я должна уйти, мне жить невыносимо. С тех пор как Путин напал на Украину и убивает невинных людей, а у нас бесконечно сажает в тюрьмы тысячи людей, которые мучаются и погибают там за то, что они, как и я, против войны и против убийств. Я ничем не могу им помочь. Женя Беркович, Светлана Петрийчук, Карина Цуркан и тысячи других за решёткой страдают и умирают. Я пыталась им помочь, но мои силы кончились, и я день и ночь мучаюсь от бессилия. Мне стыдно, но я сдалась. Пожалуйста, простите меня.

Эта записка, адресованная и тем, кто знал автора давно и хорошо, и тем, кто, как я, общался с Ниной только в последние два десятилетия, и тем, кто узнал о ее существовании лишь после того, как она покончила с собой 12 мая 2026 года, была составлена в Москве. Доставленная уже оттуда, из-за черты, из загробного царства, записка это обладает признаками последней истинности, вот почему сами эти слова, а не только действие и страшная потеря жизни, не могли не вызвать шквал высказываний.

Чтобы объяснить не знавшим, кем была Нина Литвинова, исследовательница диссидентского движения Ольга Розенблюм приводит текст интервью 2021 года:

«Когда я была маленькой — в школу ходила — тогда еще мне казалось, что все знают про дедушку. Скажем, когда мне было 10 лет — дедушка известен был. А мне очень не нравилась известность. Почему-то не хотелось. Я такая, наверное, конформная очень была: я хотела быть как все. Он знаменитый был, но мне почему-то не хотелось, чтобы все знали, что я имею к нему отношение. Это такая детская вещь.

Я сейчас не могу сформулировать, но мне кажется, что я жила своей жизнью: у меня был кружок — и это было для меня так важно — биологический. Потом — биофак.

Всё, что было с Павлом [выход брата Нины Литвиновой на демонстрацию против ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г., последовавшее заключение и ссылка — Г.Г.], было очень важно, а то, что было с дедушкой [наркомом иностранных дел СССР М. М. Литвиновым — Г.Г.], — нет. Когда-то я стала думать: похож на него Павел или не похож? Но так как я дедушку все-таки знала только, когда была совсем маленькая, — мне трудно сказать…

Последнее, что я бы сказала: да, для меня очень важно было, что дедушка не сделал ничего плохого. Потом я уже многое узнала: что он участвовал в открытии Второго фронта. И что он был очень таким нестандартным человеком, необычным.

***

Я всех помню — и [Владимира] Зелинского, и Андрея Амальрика. Он часто бывал у нас, потому что мы жили рядом.

Много народу приходило, но я не была активным участником. Но всё, что лежало, — читала, конечно. Может быть, не всё…

Я не была активна. Я скорее всегда помогала, если надо, но я не была активна. Ну, уже когда потом посадили [Павла], вообще всякие посадки, — тогда да.

***

Павел, может, это и писал, я не помню этого. Моя бабушка другая, мамина мама, — абсолютно еврейская, местечковая, не образованная, окончила, совсем не много классов, я забыла: то ли 4, то ли 5. У нее тут были родственники, которые очень осуждали Павла, а бабушка сказала, что нет, Павел всё делал правильно. Я просто была поражена, что бабушка так твердо сказала, что Павел всё сделал правильно.

— А Айви Вальтеровна [жена М. М. Литвинова, преподавательница английского языка и переводчица — Г.Г.]?

— Она же написала письмо Микояну, такое смешное письмо. Конечно, конечно, безусловно, она поддерживала. Я не очень знаю, что она про всё это думала, но так как Таня — в смысле, Татьяна Максимовна [Литвинова мать Н. М. Литвиновой] — была активна в этом… Нет, ну, вся семья, конечно, кроме Слонима, который, я думаю, просто безумно боялся: Машкин и Веркин отец.

— Я знаю, но его можно понять.

— Господи. Да нет, я абсолютно понимаю всех испуганных евреев — я очень хорошо понимаю. Если что-то [в моих словах] звучит антисемитское — я не хочу этого. Я сама такая: я сама боюсь. Я хожу туда — всюду, — куда не надо ходить, но я очень не хочу, чтобы меня забрали. Потом мне мама когда-то сказала, что она не выдержит, если меня посадят. Для меня это было довольно существенно, что она так сказала. Ну, и вообще: я тоже принадлежу к поколению напуганных.

Вот Машка, моя сестра, — она другая: Машка действительно свободная — как-то вот так, „отродясь“, я бы сказала. А я такая — хоть мы очень внешне похожи, — но я, так сказать, не свободная. Не знаю, как объяснить.

— Вы ездили в ссылку к Павлу Михайловичу довольно часто, да?

— Я не знаю, насколько часто, но ездила я к Павлу, да. К Тане Великановой, к Сереже ездила Ковалеву.

— Вы везли каждый раз письма, да?

— Ой, всё везли. Везли всё. Вот, Оль, что действительно, реально было тяжело — это чисто физически. Какую-то еду, письма, книги… В общем — нагружены были, как не знаю что. Я очень хорошо помню, что я рюкзак сама поднять не могла: если мне кто-нибудь поможет его надеть — я могу его нести…

В Чите было трудно, потому что там никто не встречал, и если удавалось сразу пересесть на самолетик второй, на маленький… Дойти до маленького самолетика этого (я забыла, как его: АН-2 или… Павел, наверное, помнит) — вот это было тяжело. Все, кто ездил, конечно, были нагружены.

Меня, кстати, не шмонали. Ни разу: я все письма довозила и всё… Письма, книжки какие-то, самиздат, наверное: я не помню».

Не это ли — ключевые слова, объясняющие то, что случится через пять лет после интервью?

«Женя Беркович, Светлана Петрийчук, Карина Цуркан и тысячи других за решёткой страдают и умирают. Я пыталась им помочь, но мои силы кончились, и я день и ночь мучаюсь от бессилия. Мне стыдно, но я сдалась. Пожалуйста, простите меня».

Человека, привыкшего таскать тяжелые рюкзаки заключенным и ссыльным, лишили смысла жизни — помогать чем может и видеть результат.

Прямой ответ на просьбу о «прощении» дал диссидент, сиделец, правозащитник Иван Сергеевич Ковалев:

«Я знал Нину. Знаю и ее семью. Семейные, дружеские, родственные связи — бывает, так переплетены, что трудно и даже не совсем уместно распутывать эти узелки. Она была одним из таких узелков, связывающих меня с родиной. Одним из тех, почему я говорю о России как о родине. Теперь стало еще на одну меньше этих связей. Не важно, где умерли мои старшие друзья, в Израиле ли или в Москве, как Виталий, как Нина. Я понимаю разницу в возрасте, из-за которой я, вероятно, окажусь из последних, оплакивающих вас. Горько вспоминать Эмку (умерла в 49), Юру (умер в 65) или Таню (умерла в 70), много горше тебя. Эх, если б дело было в возрасте да болезнях. Конечно, я прощу тебя — когда-нибудь потом, когда чуток отболит. Друг мой, как я хотел бы надеяться, что ты есть где-то там, с Генькой, и что твоя боль тебя оставила».

Старый друг цепляется за имена других ушедших, чтобы справиться с этим добровольным уходом.

Другие друзья вспоминают, как горько было Нине Литвиновой сознавать, что вокруг нее в Москве в основном — ватники, поддерживающие и вторжение в Украину, и преследование текущими росвластями инакомыслящих.

Давно уехавший из СССР поэт и диссидент Владимир Рябоконь-Рибопьер пишет так, чтобы увидеть случившееся одновременно и со стороны, и из глубины собственных воспоминаний:

«12 мая в Москве покончила с собой правозащитница Нина Литвинова. Ей было 80 лет. Первое сообщение о её смерти пришло от её брата Павла Литвинова, который живёт в США — „Ушла мой Ангел сестра Нина“.

Вечером 12 мая 2026 года 80-летнюю правозащитницу и учёную нашли без сознания под окнами её жилого дома на 3-й Фрунзенской улице в Москве. Прибывшие на место медики пытались её спасти, но она скончалась от полученных травм. Ясно, Нина бросилась из окна.

Я помню её по 80-м годам и у Флоры Павловны, куда заглядывал неоднократно, и у Ларисы Иосифовны Богораз на Ленинском проспекте, и в деревне Карабаново, где тогда жила Лариса и Толя Марченко, и на квартире у Лунгиных. Помню 8 декабря 1986 года, умер Толя Марченко и все близкие поехали, а потом из Казани полетели в Чистополь. В чистопольскую тюрьму. Коля Мюгге потом узнал, что это была больничка при местном часовом заводе. Гэбисты всё старались скрыть. Мы тогда оставались в квартире Ларисы Иосифовны и попеременно выгуливали её собаку Чижика, отвечали на звонки, и принимали западных дипломатов и корреспондентов.

Близкие ей люди — и Павел Литвинов, и двоюродная сестра Маша Слоним не хотели сообщать эти трагические подробности. Утечка произошла через правоохранительные органы, которые вели дело по факту смерти, а потом подхватили и РИА новости. Грязное агентство фашистской России.

В своей предсмертной записке, фрагмент которой опубликовала её двоюродная сестра Маша Слоним, Нина Михайловна написала, что не хочет больше жить из-за войны в Украине и путинских репрессий.

Нина Литвинова — диссидентка, внучка наркома иностранных дел СССР и посла в США в годы Второй мировой войны Максима Литвинова.

Более сорока лет проработала в Институте океанологии РАН.

С 1960-х годов она помогала политзаключенным, одним из которых, после участия в акции против ввода войск стран Варшавского договора (СССР, Болгария, Венгрия, ГДР и Польша) в Чехословакию на Красной площади в августе 1968 года, стал ее брат Павел Литвинов.

И вот последняя Нинина весна. Очень холодная, очень нервная для многих. Птицы в моём саду, как и положено по эту пору, строят гнёзда, мелькают туда-сюда. Как написала когда-то Ольга Седакова — „Умершие стали детьми и хотят, чтобы с ними сидели…“ И в этой связи мне вспоминается стихотворение Нининой мамы — Флоры Павловны Литвиной из её книги воспоминаний „Очерки прошедших лет“. Эту книгу два года назад Нина прислала мне в Амстердам. Вот это стихотворение, которое называется „Воспоминание“:

Вот оно — моё окошко,

Детский сад.

Монастырь стоит стеною,

Дети спят.

И безмолвно я губами шевелю,

Потому что сочиняю и люблю.

В полудрёме происходят чудеса,

Надо мною — синие глаза,

Дымка лёгкая волос над головой,

Лёгкая рука несёт покой.

Страсть — обнять, заплакать,

Страсть — сказать.

„Тихо, детка, спи“.

Как дрожь унять?

 

Светлая и Вечная память Нине.

Завтра — её похороны».

Писательница и диссидентка Наталья Рубинштейн пишет о последних интервью Литвиновой:

«Эта необыкновенно непосредственная, спотыкающаяся речь женщины, которая, несмотря на весь груз восьмидесятилетнего жизненного опыта и семейной причастности к историческим конвульсиям отечественной почвы, не знает рисовки, не имеет старания выглядеть лучше и всерьез боится, что о ней незаслуженно хорошо подумают. Это не скромность. Отнюдь. Это внутренняя установка на абсолютную истинность… На практике вряд ли кому-нибудь удалось осуществить. Кроме Нины Михайловны Литвиновой. …Не диво, что она не видела для себя возможности продолжать существовать в мире пост-правды. И вот она ушла. И невозможно позвать обратно, сказать, что без нее стало еще гораздо хуже…»

Почему «стало хуже»? Не потому ли, что истина на глазах у всех проиграла лжи? Что балансирование жизни между сущим и должным перестало быть для нее возможным, выносимым? Оборвала свою жизнь та, для которой само слово «невыносимо» имело не переносный, а буквальный, истинный смысл в той самой жизненной цепочке, которую именно ученый океанолог, из последних сил таскавший рюкзаки, вонзает в сознание соседей по биологическому виду: «Я мучаюсь от бессилия день и ночь,.. мне стыдно, но я сдалась,.. мне жить невыносимо…»