Дмитрий Чернышёв. Три записи (11-12 мая)

Интересно, как сильно в европейски языках поменялось значение слова искусственный / artificial

Изначально латинское ars / artis означало не «искусство» в привычном нам смысле (живопись, поэзия), а умение, мастерство, ремесло, технику. Были семь свободных искусств (наук) — artes liberales и семь ремесленных искусств — artes illiberales. Никакой негативной коннотации у слова не было — наоборот, оно отсылало к высшей человеческой способности: умению создавать вещи разумом и руками.

В русском языке искусный человек — это человек опытный и умелый. Французское artificiel, английское artificial, итальянское artificiale — все то же самое.

В XVI–XVIII веках «искусственный» регулярно использовалось как высокая похвала. Если человек хотел сказать про часовой механизм, фонтан в саду или сложную поэтическую строфу, что они великолепны — он говорил «искусственный. Шекспир в «Сне в летнюю ночь» пишет о двух девушках, которые вышивали один цветок в четыре руки: «We, Hermia, like two artificial gods, / Have with our needles created both one flower». Artificial gods — это комплимент, это богини мастерства.

Бен Джонсон называет Шекспира artificiall — владеющий мастерством. В английских садоводческих и архитектурных трактатах XVII века «artificial» — это высшая категория. Французский регулярный сад с подстриженными деревьями — это не «насилие над природой», а ее триумфальное завершение. Парик XVIII века — не маскировка волос, а их облагороженная версия. Театральная декламация — не противоестественная речь, а речь, доведенная до совершенства.

За этим стояло целое мировоззрение. До романтизма доминировала идея, что природа сама по себе — это хаотичная, грубая, недоделанная материя, а задача человека — ее упорядочить, облагородить, довести до совершенства. Все шло от Аристотеля: природа задает материю, искусство придает ей форму. Человек, делающий искусственную вещь, продолжает работу Творца. В этом смысле искусственное было выше природного, потому что в него был вложен человеческий разум.

А потом приходит Жан Жак Руссо и публикует «Рассуждение о науках и искусствах» и «Рассуждение о происхождении неравенства» — и впервые громко произносит обратное: цивилизация и искусство развращают человека, а естественное состояние было лучше культурного. Это переворачивает оценочную шкалу. То, что раньше было «доведено до совершенства», становится «испорчено». То, что было «грубым и диким», становится «невинным и истинным». Именно Руссо начинает декларировать откровенные глупости про «благородного дикаря», которого развращает цивилизация.

Романтизм подхватывает и радикализирует эту максиму. Природа теперь — источник высшей правды, а гений черпает не из правил, а из спонтанности. Слово spontaneous (раньше скорее негативное — «бесконтрольный») становится комплиментом. Слово artificial — наоборот. Кольриджа и Вордсворта уже невозможно похвалить, сказав про их стихотворение, что оно «искусственное» — это будет уничижительно.

Промышленная революция добавляет негатива. «Искусственное» начинает ассоциироваться с фабричным, машинным, безличным. Появляются «искусственные красители» (вытесняющие натуральные), «искусственные ткани», «искусственное освещение» — и хотя технологически это невероятный прорыв, культурно они вызывают тоску по подлинному. Хочется чего-то теплого и лампового. Движение Arts and Crafts Уильяма Морриса в конце XIX века — попытка вернуться к «честному» ручному труду — это уже мир, где «искусственное» стало синонимом фальшивого.

К XX веку процесс завершен. «Искусственная улыбка», «искусственный смех», «искусственные цветы», «искусственный интеллект» — везде слово несет оттенок чего-то ненастоящего.

p.s.
Обыватель начинает верить в глупости — что натуральные корешки лечат лучше, чем искусственные синтезированные лекарства. Что натуральные семена лучше и полезнее, чем искусственные и подозрительные ГМО. Могу добавить про натуральность холеры и естественность вшей, но боюсь увлечься.

************************************************************

К предыдущему посту. Про изменения значений слов в русском языке — конкуренция между книжным церковнославянским и «народным» русским приводила к тому, что значение слов часто менялись. Ранее многие слова существовали в двух регистрах с разной эмоциональной окраской.

Например, слово «опасный». Сейчас — несущий угрозу. Раньше — внимательный и осторожный от корня «пасти», как пастух (пастырь) пасет свое стадо. «Опасное чтение» у Аввакума — это внимательное чтение, «опасный человек» — благоразумный. Сдвиг произошел через метонимию: то, что требует осторожности, само стало называться «опасным».

Прелесть. Изначально — прельщение, обман, соблазн, дьявольская иллюзия. В церковнославянском «прелесть» — это термин православной аскетики, означающий духовное самообольщение. «Впасть в прелесть» — это страшный диагноз, означающий, что человек потерян для духовной жизни. В светском языке XVIII–XIX веков слово смягчилось до «очарование» и к XX веку народное значение полностью вытеснило церковное. У Толкина отличный перевод «My Precious» — моя прелесть.

Позор. Изначально — просто зрелище, то, на что смотрят. Корень тот же, что в «взор» или «обозреть». «Выставить на позор» буквально означало «выставить напоказ» — без оценочного оттенка. Польское pozór до сих пор означает «вид, видимость», чешское pozor — «внимание, осторожность» (то, на что нужно смотреть).

Вонь. В древнерусском и церковнославянском — запах вообще, чаще приятный — «благовоние». В чешском vůně до сих пор означает «аромат, приятный запах», а «вонь» они называют zápach.

Задница. В Древней Руси — наследство. Буквально «то, что остается после человека», «что задние, то есть потомки, получат». Юридический термин в «Русской правде»: «А если умрет смерд, то задница князю».

Урод. В старославянском и древнерусском — первенец, тот, кто «у рода», то есть стоящий у истока рода. Сравните с польским uroda — «красота», «uroczy» — «очаровательный».

Сволочь. Изначально — собранные отовсюду люди, сброд, толпа. От «сволочь» (глагол) — стащить, согнать в одно место. В летописях «сволочь» — это нейтральное обозначение разношерстной группы, иногда даже войска. Эмоциональная окраска пришла позже, когда слово стало применяться презрительно (любая собранная толпа кажется элите подозрительной).

Зараза. В XVIII веке — прелесть, очарование, способность поражать сердце. От «разить, поражать». У Тредиаковского и Сумарокова «зараза» регулярно означает «очаровательная красавица, поражающая воображение». «Какие заразы!» — галантный комплимент даме.

Печаль. Изначально — жжение, забота, попечение. От «печь» (огонь, жар). «То, что жжет сердце» — это первоначально не обязательно грусть, а любая острая забота. «Печься о ком-то» сохранило старое значение — заботиться, болеть душой. «Печаль» сместилась в сторону пассивной грусти, «забота» — в сторону активной, но изначально это было одно состояние.

Поганый. Изначально — языческий, от латинского paganus (сельский житель, не принявший христианство). В летописях «поганые половцы» — это не моральная оценка, а просто «нехристиане». Потом нехристианин стало означать «плохой».

Мещанин. Изначально — просто житель города (от польского miasto — город / местечко). Юридический термин для сословия городских жителей в Российской империи. Презрительная окраска появилась только во второй половине XIX века, когда разночинцы стали использовать это слово как ярлык.

Набоковское любимое слово «пошлость». Изначально — обычный, привычный, исстари ведущийся. От «пошло» — «пошло так от старины», «издревле повелось». Пошлина — налог, который «пошел», то есть установлен исстари. В Московской Руси «пошлый» — это положительная характеристика, означающая традиционный. Скрепный.

********************************************************

На примере истории медицины хорошо видно, что у технического и общественного прогресса есть две скорости — быстрая и медленная.

Есть множество случаев моментального внедрения инноваций. Рентгеновский аппарат — один из них. В ноябре 1895 года Вильгельм Рентген случайно открыл «X-лучи». В конце декабря он опубликовал статью «О новом виде лучей». Уже в начале января 1896 года новость подхватили газеты — снимок руки фрау Берты Рентген с обручальным кольцом обошел весь мир. Уже в феврале врач Джон Макинтайр сделал первый медицинский снимок — он обнаружил камень почках. В том же феврале аппарат заработал в Бостоне. К концу 1896 года рентгеновские установки стояли в десятках больниц по всему миру. Десять месяцев от открытия до клинической практики — невероятный рекорд для конца XIX века.

Другой пример — эфирный наркоз. В октябре 1846 года дантист Уильям Мортон публично продемонстрировал ингаляционный наркоз эфиром — удалил опухоль на шее у Гилберта Эббота и пациент впервые в истории хирургии не закричал. Уже в декабре того же года — первая операция под эфиром в Лондоне (Роберт Листон, ампутация ноги). В январе 1847 года — Париж. В феврале — Россия (Николай Пирогов). Всего за год эфирный наркоз стал обычной практикой в крупных больницах Европы и Северной Америки.

В январе 1922 года Фредерик Бантинг и Чарльз Бест в Торонто вводят первый инсулин 14-летнему Леонарду Томпсону, умирающему диабетику. Эффект — мгновенный. Уже в 1923 году канадско-американская фирма Eli Lilly выпускает коммерческий инсулин и к концу года тысячи пациентов получают лечение. Бантинг и Маклеод получают Нобелевскую премию по медицине всего через 18 месяцев после открытия — это невероятная скорость.

А есть открытия, которые долго и мучительно пробивают себе дорогу.

Про Земмельвейса и мытье рук вы, конечно, знаете. Но это был вовсе не единственный случай. 1865 году Джозеф Листер начал обрабатывать раны и хирургические инструменты раствором карболовой кислоты. Смертность после операций упала вдвое. Реакцией были насмешки всего медицинского сообщества. Старая хирургическая школа гордилась «добротным гноем» как признаком заживления. Хирурги ходили в операционную в окровавленных сюртуках (чем грязнее сюртук — тем опытнее хирург). Листер боролся за свою антисептику двадцать пять лет — повсеместным стандартом она стала только в конце XIX века.

В 1747 году шотландский корабельный врач Джеймс Линд доказал, что цингу можно лечить цитрусами — он провел первый в истории контролируемый клинический эксперимент: разделил 12 моряков с цингой на шесть групп по два человека, давал каждой паре разное «лекарство». Группа, получавшая апельсины и лимоны, выздоровела за неделю. Линд опубликовал результаты в 1753 году. Британский флот ввел обязательную выдачу лимонного сока только в 1795 году — через 42 года. За это время от цинги в плаваниях умерло, по оценкам историков, около миллиона моряков.

Разница — в психологии. Прекрасно внедряются те инновации, которые не опрокидывают старую теорию и не затрагивают репутации врачей, а наоборот — повышают их статус (я иду в ногу со временем, у меня есть новомодный рентгеновский аппарат). А те нововведения, которые доказывают, что люди раньше ошибались, вызывают яростное сопротивление. Потому что им приходится признать, что врачи убивали своих пациентов, отказываясь от дезинфекции, а боевые адмиралы убивали своих матросов.

p.s.
Добавлю, что чем человек умнее, тем с большей вероятностью он будет готов признать свою неправоту. Идиоты будут держаться за свои скомпрометированные взгляды и убеждения до конца. Им нужно разбить свою голову об стену, чтобы признать, что они ошибались.

Именно поэтому никто не вышел защищать коммунистов в 1991 году — даже дураки после потери и своих денег и своей работы догадались, что коммунисты — хреновые руководители. Именно поэтому для того, чтобы у России появился хоть какой-то шанс на выздоровление, нужно, чтобы ее поражение было максимально позорным. В противном случае дураки так ничего и не поймут и будут врать своим детям, как хорошо было в стране при чекистах.