Алексей Беляков (8 мая)

Хорошо помню момент, когда русская литература дала по мне первый сильный электрический разряд.

Мне было лет двенадцать, и я зачем-то стал читать гоголевскую «Шинель».

Хотя почему – кажется, она была в школьной программе.

Вообще «Шинель» – прямо скажем, не для этого возраста. Какой-то нелепый чувак сидит и переписывает с утра до вечера. Потом у него прохудилась шинель, и он к портному, чтобы тот подлатал.

Офигеть, как занимательно. Мы тут бегаем по страшным подвалам с огромными трубами, гоняем на великах, кто быстрей, стараясь ногой толкнуть соперника, мы стреляем по далеким кораблям пунктирными торпедами в сыром зале игровых автоматов, что в Люблинском парке рядом со входом, там еще вечерами танцы и на днях была драка до крови, кого-то с милицией увезли.

И тут этот бессловесный чувак в департаменте, Акакий Акакиевич. Гоголь еще зачем-то долго объясняет, почему такое странное имя.

Но он мне сразу понравился, этот Акакий Акакиевич. Не знаю, чем. Не Д`Артаньян, мягко говоря. Как такой может нравиться.

Однако мы подошли к тому самому моменту. Читал я на кухне во время еды. Да, я всегда читал, когда ел, многие книги хранят следы древних супов и котлет.

И тут чиновники насыпают Акакию на голову бумажки, говоря, что это снег. А он ничего им не отвечает.

Он сидит, переписывает, сопит. Маленький, плешивый. А они ему бумажки на голову и страшно хохочут. Он молчит.

Тут я сразу есть перестал, ком в горле. Как это, зачем они с ним так, он ничем им не мешает, он, как пятнышко.

Мне чуть ли не укрыть его захотелось, спасти, увести. Быстрей, я знаю подвал, где мы спрячемся.

Потом будет много великих книг в моей жизни. Много тех, кому сострадать.

Потом будут многословные нищие Достоевского, красивые бродяги Горького, жалкие интеллигенты Трифонова, потом будут обаятельные сироты Диккенса и неприкаянные мужчины Ремарка. Много кто будет.

Но мой Акакий Акакиевич так и склонился за проклятым столом, на голову ему все падают бумажки, нас обоих с ним уже занесло, я уже старше, чем он, и ничем я помочь ему не могу.