Гасан Гусейнов. Почему безопасники вытесняют силовиков?

В своей еженедельной колонке филолог и постоянный автор русской службы RFI Гасан Гусейнов разбирает появление в новорусском клоачном дискурсе слова «безопасник». Вытеснит ли оно вошедшее в начале 1990-х словечко «силовик»? Или это знак понимания россиянами того, что главной угрозой их безопасности стали сами «безопасники»?

Слово «безопасник» скоро в словари попадет, а я его и не заметил. В речи-то, в письменной и печатной, оно появилось еще раньше. Судя по всему, уже после того момента, когда слово «пожарный» (человек, по долгу службы или добровольно занимающийся тушением пожаров) в живой речи уступило «пожарнику».

Тот далекий эпизод истории русского общества и языка описал в книге «Москва и москвичи» В. А. Гиляровский:

В первый раз в жизни я услыхал слово пожарники в конце 1914 года, когда население нашего дома, особенно надворных флигелей, увеличилось беженцами из Польши.

Меня, старого москвича и, главное, старого пожарного, резануло это слово. Москва, любовавшаяся своим знаменитым пожарным обозом — сперва на красавцах лошадях, подобранных по мастям, а потом бесшумными автомобилями, сверкающими медными шлемами, — с гордостью говорила:

— Пожарные! И вдруг:

— Пожарники!

Что-то мелкое, убогое, обидное.

В Москве пожарниками назывались особого рода нищие, являвшиеся в Москву на зимний сезон вместе со своими господами, владельцами богатых поместий. Помещики приезжали в столицу проживать свои доходы с имений, а их крепостные — добывать деньги, часть которых шла на оброк, в господские карманы.

Об этих пожарниках напомнил мне карикатурный сайт так называемых приколов, один из которых звучит так:

В вестибюле моей школы было четыре окна. На двух были решетки (для борьбы с угрозой терроризма), а на двух не было — для пожарной безопасности. И школа два раза в год платила штрафы, один раз — пожарникам, другой — безопасникам.

Шутники-прикольщики, собирающие такие мемы, возможно, и не догадываются, что обнажают самую суть государственного устройства Российской Федерации путинской эпохи.

Вот главный оратор государства говорит 29 февраля 2024 году:

«Самое главное — это народосбержение. Это помощь нашим семьям, это стимулирование процессов демографии, поддержка молодых людей, молодых семей, семей с детьми и, конечно, многодетных семей, это воспитание молодого поколения».

К этому времени уже сотни тысяч народосберегаемых тружеников на ниве демографии лежат в земле. Сотни тысяч молодых семей разрушены.

Из года в год, из десятилетия в десятилетие повторяется мантра о «приоритете обеспечения безопасности наших граждан». Многочисленные органы, создаваемые для этой цели, называются «силовыми ведомствами», в просторечии «силовиками».

С этим словом — силовики — выросло целое поколение, мало-помалу осознающее, что главным источником опасности для него, как и для остального населения РФ, стало само руководство РФ, Госдума РФ, роспропагандисты и им подобные, а в первую голову — тот главный силовик, который и завел мясорубку народосбережения.

Поскольку общедоступным знанием о работе этой мясорубки граждане могут свободно делиться в интернете, российские власти предлагают пользоваться интернетом так, чтобы каждый шаг каждого гражданина был виден «силовикам». Эта штука называется «суверенным интернетом». «Суверенизация интернета направлена не на изоляцию, а на обеспечение кибербезопасности».

«Лига безопасного интернета» с 2011 года окормляет духовное пространство Российской Федерации. Молодежь в интернете может научиться многому плохому, а в социальных сетях могут образовываться и преступные сообщества. А ведь внутренний враг куда опаснее внешнего. Идеально было бы запретить все средства связи, ведь тогда была бы обеспечена полная безопасность от скоординированных нападений внутреннего врага. Но как быть с врагом внешним? Особенно со свеженажитым внешним врагом, который еще вчера был твоим главным братским народом?

Из-за спин массово пошедших в расход силовиков и нарисовалась новая когорта «безопасников». Слово-уродец, которым в просторечии обозначались сотрудники службы безопасности предприятий или даже целых отраслей, все больше на слуху.

Даже процедура отлова на войну новых кадров по университетам и колледжам РФ ведется под знаком этой безопасной хитрости.

Служить будешь в безопасных войсках — оператором беспилотных летательных аппаратов. Деньги те же, но вы, умные, пойдете не в штурмá, не на мясо, а с безопасного расстояния, воевать будете, обещают безопасники.

Российская пропаганда хочет успеть перехватить молодежь, привыкшую к свободной навигации в глобальных соцсетях, но предательский язык выдает с головой.

«Центр медиапрактик (ЦМП) ВШЭ приглашает на практический мастер-класс, посвященный безболезненному и осмысленному переходу в МАХ. Участники обсудят особенности платформы, работу с аудиторией, потенциальные риски и возможности, которые открывает национальный мессенджер.

Отдельный блок будет посвящен стратегии и тактике перехода: эксперты покажут, чем осмысленное присутствие на новой платформе отличается от механического копирования публикаций из других соцсетей».

Если поиск информации и коммуникация — это только «механическое копирование публикаций из других соцсетей», то не лучше ли тебе, дружок, «осмысленно» вернуться в порт прописки и выйти на сушу, на платформу «национального мессенджера»?

Всего два эпитета — «безболезненный и осмысленный», — а какая глубина раскрывается! В этой проговорке сходятся подземные трубы текущего российского политического бессознательного. И вот как это работает в языке.

Переход на Мах — дело, как известно, сугубо добровольное. Мы выбираем свободу национального мессенджера! Строго по Марксу: «Свобода — это осознанная необходимость». Правда, у Маркса ничего не сказано о «безболезненности» свободы. А застрельщики перехода на Мах зачем-то говорят именно о ней. Почему?

А потому, что уклонение от перехода на Мах, — читаем в подтексте заявления ЦМП — будет делом болезненным и бессмысленным.

И в этой точке нас поджидают А. С. Пушкин с формулой «русского бунта, бессмысленного и беспощадного», и В. А. Гиляровский, сто лет назад показавший подноготную этой традиции:

Делалось это под видом сбора на «погорелые» места. Погорельцы, настоящие и фальшивые, приходили и приезжали в Москву семьями. Бабы с ребятишками ездили в санях собирать подаяние деньгами и барахлом, предъявляя удостоверения с гербовой печатью о том, что предъявители сего едут по сбору пожертвований в пользу сгоревшей деревни или села. Некоторые из них покупали особые сани, с обожженными концами оглоблей, уверяя, что они только сани и успели вырвать из огня.

«Горелые оглобли», — острили москвичи, но все-таки подавали. Когда у ворот какого-нибудь дома в глухом переулке останавливались сани, ребятишки вбегали в Дом и докладывали:

— Мама, пожарники приехали!

Две местности поставляли «пожарников» на всю Москву. Это Богородский и Верейский уезды. Первые назывались «гусляки», вторые — «шувалики». Особенно славились богородские гусляки.

— Едешь по деревне, видишь, окна в домах заколочены, — это значит, что пожарники на промысел пошли целой семьей, а в деревне и следов пожара нет!

Граф Шувалов, у которого в крепостные времена были огромные имения в Верейском уезде, первый стал отпускать крестьян в Москву по сбору на «погорелые» места, потому что они платили повышенный оброк. Это было очень выгодно помещику.

Когда таких «пожарников» задерживали и спрашивали:

— Откуда?

— Мы шувалики! — отвечали задержанные.

Бывали, конечно, и настоящие пострадавшие от пожара люди, с подлинными свидетельствами от волости, а иногда и от уездной полиции, но таких в полицейских протоколах называли «погорельщиками», а фальшивых — «пожарниками».

Вот откуда взялось это, обидное для старых пожарных, слово: «пожарники!»

Не таковы ли и наши нынешние «безопасники»?