Marius Comper (18 апреля)

Россия не выйдет из войны в Украине ослабленной и замкнутой в себе — она выйдет обиженной, нераскаявшейся и более решительной, чем раньше, в стремлении перестроить европейскую безопасность на своих собственных условиях. Это главный аргумент недавно запущенной инициативы Фонда Карнеги за международный мир «Будущее российской державы», представленной на панельной дискуссии с участием ученых Юджина Румера, Майкла Кофмана, Дары Массикот и Александры Прокопенко. Румер описывает ситуацию как самоисполняющееся пророчество: эссе Путина 2021 года, в котором Украина изображена как оружие Запада против России, подтвердилось войной, которую он начал. «Он превратил Украину в противника, врага России, насколько может видеть глаз», — сказал Румер, закаленный в боях военный на пороге России, движимый жаждой мести, именно той угрозой, которую, как утверждала Россия, она пыталась предотвратить.

Российские вооруженные силы, которые выживают в этом конфликте, как это ни парадоксально, одновременно и деградировали, и стали крупнее. Кофман оценивает потери в 400 000 человек убитыми в ходе боевых действий или более, а младший командный состав — костяк крупномасштабных общевойсковых операций — уничтожен. Тем не менее, численность вооруженных сил в настоящее время составляет более 1,3 миллиона человек против довоенной цели в 1,5 миллиона, и Россия уже развертывает примерно 6500 ударных беспилотников одностороннего действия в месяц наряду с крылатыми и баллистическими ракетами. Военные значительно улучшили показатели точности нанесения ударов, применения беспилотных летательных аппаратов и интеграции разведывательно-ударных операций. Массикот описывает формализованную институциональную архитектуру для «глубокого изучения» военного опыта, созданную по образцу процесса, которым Красная Армия занималась в течение семи лет после 1945 года, которая уже проводится параллельно с боевыми операциями и предназначена для внесения изменений в доктрину, структуру и численность войск после окончания боевых действий.

Россия также экспортирует эти знания. Мэссикот подтвердила, что боевыми знаниями из Украины она уже делятся с Китаем, который особенно заинтересован в распределенной логистике и управлении массовыми потерями, что, по ее словам, является «тревожным сигналом» для китайского военного планирования. Северная Корея получила секретные ракетные технологии в обмен на артиллерию, поставленную в 2022 году. Иран, первоначальный поставщик беспилотных летательных аппаратов «Шахед», теперь сталкивается с российским аналогом — «Геран», который быстрее, имеет большую дальность действия и способен маневрировать. Массикот провел прямую линию между российской доктриной наведения на цель и иранскими ударами по военным базам США в рамках операции «Эпическая ярость», отметив особое внимание к радарам и узлам C4ISR. «Эти сведения быстро распространяются», — сказала она, добавив, что если они дойдут до Ирана, то дойдут и до хуситов и «Хезболлы».

Экономическая база России для такого восстановления, по мнению Прокопенко, структурно искажена, но в среднесрочной перспективе она будет прочной. Военные расходы в настоящее время составляют примерно 8% ВВП, а в оборонно-промышленном комплексе занято 3,8 миллиона человек — секторе, который сам по себе стал политико-экономическим фактором, особенно в моногородах, где снижение спроса означает безработицу и волнения в регионах. Гражданская экономика «задыхается», а малые и средние предприятия испытывают недостаток капитала, рабочей силы и внимания государства. Прокопенко утверждает, что Россия «проедает свое будущее быстрее, чем успевает его пополнять», но смягчение санкций в отношении нефти позволило выиграть время, и военные расходы не вернутся к довоенному уровню даже после прекращения огня. Вопрос, который она ставит, заключается не в том, может ли Россия финансировать восстановление вооруженных сил — она может, — а в том, может ли она финансировать восстановление и все остальное.

Говоря о ядерном оружии, Кофман утверждает, что крах нового договора СНВ-2012 еще не привел к гонке вооружений и не может привести к ней, главным образом потому, что оборонно-промышленный потенциал России уже напряжен, а ее стратегическое сообщество в первую очередь сосредоточено на поддержании приблизительного паритета с Соединенными Штатами, а не на численном превосходстве. И Кофман, и Румер сходятся во мнении, что наибольшую озабоченность вызывает ядерный арсенал России на театре военных действий — нестратегические вооружения, размещенные таким образом, чтобы компенсировать преимущество НАТО в обычных вооружениях на европейском театре военных действий, динамика которого принципиально не изменилась с 1990-х годов и, вероятно, будет усиливаться по мере роста европейского потенциала в области обычных вооружений.

Российское общество мало что может противопоставить. Прокопенко описывает население, которое «пассивно поддерживает» войну, а опросы показывают, что оно одновременно и за войну, и за немедленные переговоры о прекращении огня, и «Путин — единственный человек, которому нужна эта война». Апатия, которую Массикот характеризует как «настолько сильную, что нам трудно ее понять», усиливается репрессиями, разобщенностью и финансовыми стимулами — стабильно выплачиваемыми пособиями по случаю смерти, крупными премиями за подписание контрактов, — которые подавляют жалобы. Отключение Telegram и мобильного интернета в России привело к расколу элит, в том числе близких к Путину фигур, таких как заместитель главы администрации Кремля Алексей Громов, отвечающий за внутреннюю политику, который, как сообщается, недоволен односторонними действиями ФСБ. Возвращающиеся ветераны представляют собой нерешенную дестабилизирующую переменную, хотя Массикот ожидает, что Кремль будет управлять трубопроводом с помощью оккупационных функций, контрактов с наемниками или передислокации на линию фронта, а не позволит большому количеству людей вернуться к мирной жизни без присмотра.