Александр Иличевский. Три миниатюры

Пастернак становится с возрастом все ближе. Очень значительный для меня писатель, и годы говорят не только в пользу моих личных с ним отношений — но и о том, что он становится все более современным самой не существующей пока литературе, в которую он еще сделает свой вклад.

Эта парадоксальная ситуация отчасти объясняется и тем, что сами тексты Пастернака настолько забежали вперед, что почти исчезли из виду, и тем, что литература еще впереди.

Сейчас русская земля — огромная черная дыра, на которой нет языка человека. Тот язык, что есть — человеческое вещество не содержит. Я не оптимист, но верю, что новая культура и новая литература — реально впереди и не за горами, все для этого готово, все для этого авангардом было сделано за тридцать последних лет. Такой срок для беременности большой, конечно, но и слонихи носят долго.

Пастернак сделал главное — вывел прозу на границу с поэзией и в то же время приблизил поэзию к прозе настолько, что с гребня этого преодоленного водораздела открываются невиданные земли нового языка. Пастернак велик настолько, что ни он сам себе не был понятен, ни современникам и последующим поколениям пока совсем. Все в нем скорее чуяли что-то… В нем есть все — и метаметафоризм, и просторность мысли, и новый синтаксис, и выпестованность сложности. Пастернак в каком-то смысле был инопланетным писателем — приподнятым, оторванным от реальности для того, чтобы писать в наделах будущего. «Что в мае, когда поездов расписанье / Камышинской веткой читаешь в купе, / Оно грандиозней святого писанья / И черных от пыли и бурь канапе…»

*******************************************************

Читал, читал «Братьев Карамазовых» и не выдержал – бросил. Не отложил, а бросил. Взял, чтобы успокоиться, «Станционного смотрителя». Я так думаю, что если «Братьев Карамазовых» даже и не читать, а просто положить под подушку, то всю ночь кошмары будут сниться, а наутро встанешь весь разбитый и с ужасной головной болью. Другое дело «Станционный смотритель». Его можно и читать перед сном, и просто держать в руках, да хоть к душевной ране приложить в раскрытом виде – уврачует. Ей богу уврачует. Потому Александр Сергеич и есть наше всё, а Федор Михалыч наше не приведи Господи.

******************************************************

Мне пятьдесят пять лет. Я закончил МФТИ, факультет общей и прикладной физики. Сдал несколько теоретических минимумов. За четверть века написал двадцать шесть книг. И вот что я должен признать с некоторым облегчением: я до сих пор не знаю, что такое интеллектуальные способности.

Это словосочетание кажется мне подозрительным. В нем есть канцелярская самоуверенность, будто ум можно измерить линейкой, взвесить на аптекарских весах, внести в графу рядом с ростом, группой крови и размером обуви. Между тем жизнь, если наблюдать ее внимательно, всякий раз разрушает подобные удобные классификации.

Я видел людей, способных играть вслепую в шахматы на четырех досках и при этом оставаться феноменально глухими к простейшему человеческому смыслу. Я видел знаменитых художников, чье зрение различало такие оттенки формы, какие простому смертному недоступны, но стоило заговорить о квантовой механике, и в их сознании опускалась плотная штора. Я видел математиков, беспомощных перед интонацией стихотворения, и поэтов, путающих причинность с настроением. Ум, оказывается, не царство, а архипелаг. На одном острове горит маяк, на другом — каменный век.

Самое же безобразное я наблюдал тогда, когда известный драматург, человек, казалось бы, посвятивший жизнь театру, отмахнулся и сказал, что Чехов не умел писать пьес. Я тогда слабо возразил: может быть, и не умел, зато у него получалось гениально. В этой нелепой реплике, вероятно, было больше правды, чем в добросовестном литературоведческом докладе. Потому что искусство часто происходит там, где мастерство уже не может объяснить собственного результата.

С тех пор я с подозрением отношусь к людям, которые слишком уверенно знают, что полезно, что бесполезно, что имеет будущее, а что является игрушкой, обманом, модой, пузырем. Особенно когда речь заходит об искусственном интеллекте.

Те, кто сегодня презрительно объявляет его бесполезным, напоминают мне людей, отказавшихся от письменности на том основании, что память благороднее таблички. Или тех, кто презирал пишущую машинку, потому что настоящий текст должен рождаться из скрипа пера. Или тех, кто считал компьютер унижением литературы, поскольку экран не пахнет бумагой.

Искусственный интеллект — это новый письменный прибор, направленный прямо в область мышления. Перо продолжало руку. Машинка дисциплинировала строку. Word сделал текст подвижным, обратимым, редактируемым. Искусственный интеллект касается предварительной тьмы, где мысль еще не стала фразой, где понятие только ищет себе очертание, где вопрос важнее ответа.

Он меняет не профессию, а температуру умственного труда. Он ускоряет подход к форме. Он выводит на поверхность скрытые варианты. Он заставляет мысль увидеть собственные черновики. Он дает сопротивление, собеседника, зеркало, эхо, иногда — карикатуру, иногда — внезапную подсказку, похожую на огонек в глубине шахты.

Луддиты проигрывают сразу, потому что спорят с инструментом как с врагом. Но инструмент никогда не бывает врагом сам по себе. Врагом бывает бедность воображения. Молоток не виноват в дурной архитектуре. Камера не уничтожила живопись. Кино взяло у литературы сюжетность, монтаж, драму, крупный план души, но литература после этого не исчезла. Она ушла глубже — в язык, в дыхание, в непередаваемую точность внутреннего движения.

Искусственный интеллект не отменяет языка, потому что сам учится у языка. Он питается человеческой речью, моими и и другими книгами, памятью, ее ошибками, ее безднами. Он не первоисточник, а ускоритель. Не оракул, а сложный прибор, подключенный к огромному архиву человеческих попыток понять себя.Главное заблуждение состоит в том, что от него ждут готовой истины. Но настоящая работа начинается там, где человек способен отличить ответ от смысла, гладкость от точности, эффект от мысли. И здесь снова возвращается вопрос: что такое интеллектуальные способности?

Возможно, это не память, не скорость счета, не шахматная слепота, не способность цитировать философов и не умение презрительно судить о Чехове. Возможно, интеллект — это способность менять собственную форму под давлением нового. Ум — это орган превращения. Его достоинство не в том, что он все знает, а в том, что он еще способен удивиться.

Искусственный интеллект опасен прежде всего для тех, кто давно перестал удивляться. Для остальных он открывает новую комнату в здании сознания. Там еще сыро, там много шума, там сквозняки, там ходят нелепые тени. Но в углу уже стоит письменный стол. На нем лежит новый прибор. И дело теперь не в приборе. Дело в том, кто сядет за этот стол.