Гасан Гусейнов. Орфографо-эпические конвульсии распадающейся империи

Так как все-таки правильно, товарищи, щАвель или щавЕль? СвеклА или свёкла? Таллинн или Таллин? И что от чего произошло — аббревиатура СВО от «сволочей» или «сволочи» от аббревиатуры СВО? Ультимативный ответ на эти вопросы дает доктор филологических наук Гасан Гусейнов.

Бесконечно можно смотреть на три вещи — на то, как горит огонь, на то, как течет вода, и на то, как россияне ищут языковую норму.

Как написало в предпоследний день марта российское издание РБК (не путать с ФБК, РКН и РДК), «что за слова со сложным ударением чаще всего перепроверяют пользователи Рунета, как нужно склонять юрлица и почему россияне до сих пор по-разному пишут “кешбэк” и “офлайн”, рассказали в “Грамоте.ру”»

Самые популярные запросы на “Грамоте.ру” касаются слов, вызывающих вопросы о правильности постановки ударения, сообщили РБК в пресс-службе портала. Интерес также вызывает сленг и форма написания неологизмов, а затруднения у пользователей возникают с правописанием составных предлогов, удвоенного и одиночного “н”».

В топ-20 самых перепроверяемых слов, согласно статистике запросов, предоставленной РБК порталом “Грамота.ру”, попали те, в которых возникают сложности с постановкой ударения. В 2025 году в сравнении с 2024-м выросло число обращений по словам “щавель” (+75,9%), “красивее” (+66,9%), “каталог” (+66,4%), “ходатайство” (+65,2%), “оптовый” (+64,7%), “туфля” (+64,4%), “сливовый” (+62,8%). Меньше стали искать слова “свёкла” (-40,4%), “баловать” (-27%) и “феномен” (-19,1%)».

Обо всем мы сегодня поговорить не успеем, но и на немногих примерах попробуем разобраться, откуда эта невротическая зависимость от речевой нормы, которой ведь все равно никто не следует? Может быть, это все оттого, что подавляющее большинство современных россиян — от учителей русского языка до работников масс-медиа — не овладело склонением числительных? Или от обиды, что бывшие жители бывшего Ревеля пользуются не русско-советским колониальным написанием Таллин вместо правильного русского Таллинна прошлого века? Начнем по порядку, со щавеля.

Хотите — верьте, хотите — нет, но самыми квалифицированными носителями языка являются жрецы культа Аполлона — певцы, волхвы, поэты. Не составители словарей и не кодификаторы этих самых норм, суживающие узус до удобной словарной единицы, а люди, чье владение языком доказано годами безупречного труда.

Вот Новелла Матвеева в 1962 году:

Кедры, сосны корабельные ― я не знаю почему ―

Пели песни колыбельные беспокойству моему.

Хвойный воздух душу связывал и темнел и вечерел,

Но щавЕль мне путь указывал наконечниками стрел.

Бродский 1965 года:

Ветер сучит замерзший щАвель,

пучит платки и косынки, шарит

в льняных подолах старух, превращает

их в тряпичные кочаны.

Харкая, кашляя, глядя долу,

словно ножницами по подолу,

бабы стригут сапогами к дому,

рвутся на свои топчаны.

Кто прав, а кто ошибается? Как нам говорить – щАвель, по Бродскому, или щавЕль, по Матвеевой?

Нырнем в осьмнадцатое столетие, где Иван Барков переводит сатиру Горация (1764):

Откуда, Катий, ты? куда? мне не досужно;

ДовОды приложить уставам новым нужно,

Против которых бы Сократ и Пифагор,

И тщетно бы Платон вступить дерзнули в спор.

…..

Пей легкой мед, когда желудок тощий ноет,

За тем что лучше он гортань и грудь промоет.

От раковин простых и щАвелю легко

С вином, которое привозится из Ко,

Запор перестает, заглохший нутр слабеет.

С растущею Луной вдруг раковина зреет и т.д.

Чувствуете, как горяча еще лава русского стиха в 18 веке? ДовОды вместо дОводы, но не досужно нам останавливаться на прелестях барковского стиха.

А вот Фет в 1883 переводит иначе:

Так как в желудок пустой ничего вводить не пригодно

Кроме легкого; легким медом промоешь утробу

Лучше всего. Коль твой желудок очень упорен,

То облегчат тебя мидии или простые ракушки,

Да невысокий щавЕль, при том же с белым кооским.

При нарожденьях луны наполняются слизью ракушки;

Но не всякое море и раковин лучших питает.

Кто-нибудь скажет, что с середины восемнадцатого до конца девятнадцатого века наметился путь от произношения щАвель к произношению щавЕль, хотя о норме в это время еще никто и не заикается: описать бы речевую практику в многодиалектной России.

Но что мы всё по 18 да 19 векам бродим. Обратимся к нашему времени. Высоцкий в поэме «Очи черные» (1974 год) пел так:

“Траву кушаем,

Век ― на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели,

Да еще вином

Много тешились, ―

Разоряли дом,

Дрались, вешались”.

Скажем ли мы, что тут Высоцкий ошибается? Нет, не скажем! Прислушайтесь, у него ведь и ударение в слове трава в винительном падеже не совсем такое, как требует норма. И в старое время квалифицированные носители русского языка произносили при мне это слово с ударением на а, и здесь звучит это ироническое «траву кушаем».

А строку «дрались, вешались» Высоцкий ведь тоже произносит ненормативно — «не дралИсь, вешались», а дрАлись, вешались.

Спрашивается, для чего он так делал? Ответ только на первый взгляд простой – для художественной выразительности. Что на самом деле стоит за этой формулой? Да ради точности и уместности.

Иначе говоря, обычный пользователь языка как родного, или человек, хорошо выучивший этот язык, должен брать пример с самого квалифицированного пользователя живого языка, а вовсе не с кодификатора нормы. Особенно в нынешнее время, когда языком русским – как государственным! – то и дело клянется сама плешивая чекистская портянка.

Обычные люди делают это пока еще не очень умело, через общее снижение планки говорения. Их голоса запикивают почем зря.

Цензуруют, как велит им их хозяин по прозвищу Концó. И вот им больно, тяжело, они засыпают своими запросами справочные службы языка.

Как правильно ставить ударение в слове щавель? ЩавЕль, глотая слезы, спрашивают мечтатели о русском языке, или все-таки щАвель?

И этим несчастным никто не объясняет, что можно и так, и эдак. Что это и есть главная норма русского языка. Норма и по покойнику Федору Достоевскому, и по ныне здравствующему Владимиру Сорокину.

В середине двадцатого века, в пору расцвета всей этой вашей нормативности, глумился над казенной орфоэпией великий поэт Георгий Оболдуев:

Фирулера ― лера ― лера,

Фирулеру ― фирули,

Мне подходит для размера

Ай, люли.

Ну, ребята, ну, пройдохи ―

Цепко вросшие комли ―

Им в трагической эпохе

Ай, люли!

Витамины, жмых на сое,

Пищ эрзацы, щавели…

Что за странное такое

Ай, люли?

(Post scriptum, май 1947)

Видимо, язык остается в представлении многих граждан единственной областью жизни, в которой еще можно положиться на нерушимую, гранитную, железобетонную норму. Которая должна быть одна. В стране, где разрушена нормативность социальная, политическая, человеческая, это, наверное, не случайно. Должна же быть хоть какая-то, ай, люли, прочность. Вот пусть она будет хотя бы в языке! Это ведь проще всего — установить, что нормы русского языка этого требуют.

Чтобы вот Таллинн, например, писать через одну «н». С Таллинном получается нынче прямо какой-то угар коллективного кретинизма.

Весь двадцатый век, включая его безбрежное советское цензурное поле, слово Таллинн писали то с двумя, то с одной «н». В дневниках и письмах 1920-х-1940-х годов, которые будут напечатаны позже — в 1990-е или 2010-е.

Лазарь Бронтман, советский журналист, пишет в 1942 году:

«Балтийцы, скажем, подлинные молодцы. Были в Таллинне, перебазировались в Кронштадт, затем в Неву, устье реки простреливается, приходится даже лодкам идти под обстрелом, а действуют. Черноморцы — сколько баз сменили: Одесса, Севастополь, Новороссийск, Сочи, Поти. А Северный — все на одном месте. И действовать легче: попробуй-ка заминировать просторы и глубины Севера».

Даниил Гранин в «Искателях» (1954):

«Мы с Борисовым выяснили на станции о Рейнгольде. Когда гитлеровцы взяли Таллинн, Рейнгольд с женой и трехлетним сыном ушли. В двадцати километрах от города немцы нагнали всех беженцев и повернули назад. В оккупации он вел себя честно, это проверено. Да, он остался, но в чем его вина?

Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Книга 7 (1960-1965):

«Новая архитектура всех советских городов мало чем отличается:  Дворец культуры в Таллинне родной брат бакинского или иркутского. Ереван отличает строительный материал — дома здесь розовые».

Ну, Нину Берберову, напечатавшую «Курсив мой» в эмиграции, можно не цитировать. Но вот братья Вайнеры выпускают в 1968 году книгу «Я, следователь…» Самое цензурно-густопсовое время. Но и у них имя города — Таллинн. Десятки упоминаний в тексте. Корректор, редактор, цензор — все на месте. И никто не возвысил голоса. И порт Таллиннский, и промкомбинат таллиннский, и зам. Начальника отдела внутренних дел Таллиннского горисполкома.

«Вырвавшись на рассвете из Ленинграда, автобус с надписью “Киностудия” мчался прямо на запад, на Таллинн».

Это уже Василий Ардаматский. Ленинградская зима (1971)

И Сергей Довлатов пишет в 1976 году:

«Вертикальный город Таллинн называют искусственным, кукольным, бутафорским. Я жил там и знаю, что все это настоящее. Значит, для Таллинна естественно быть чуточку искусственным… Эстонскую культуру называют внешней. Что ж, и на том спасибо.

А ругают внешнюю культуру, я думаю, именно потому, что ее так заметно не хватает гостям эстонской столицы. В Эстонии — нарядные дети. В Эстонии нет бездомных собак. В Эстонии можно увидеть такелажников, пьющих шерри-бренди из крошечных рюмок… Почему я отправился именно в Таллинн? Почему не в Москву? Почему не в Киев, где у меня есть влиятельные друзья?.. Разумные мотивы отсутствовали. Была попутная машина…»

Разгар так называемого застоя, братья Стругацкие публикуют «Хромую судьбу» (1982), и там мы находим, что «Москва — это город по дороге из Краснодара в Таллинн». И в 1983 году выходит «Капитан дальнего плавания» Александра Крона с Таллинном через два эн.

Это потом грянет «перестройка», и малочуткие к собственному языку советские граждане начнут фантазировать на вольную тему — несоответствия, видите ли, двойной эн в имени города Таллинна зыблемо-незыблемым нормам языка. Занятно, что лучшее объяснение нелепости этого нормотворчества дал незадолго до смерти почвенник Феликс Чуев, написавший биографию советского авиаконструктора С.В.Ильюшина:

«Месяц добирался Сергей на поезде до Хабаровска, плыл на барже вверх по Амуру, потом до Бурей. Весь 1912 год пробыл он там — чернорабочий, смазчик букс, а потом и в табельщики выбился — грамотный. Однако и тут надоело — места дикие, развлечений ноль, учиться негде. Вернулся на родину, списался со старшим братом, который работал в Ревеле, позже Таллине, а нынче Таллинне, по эстонской транскрипции. Эстония тогда была Россией, а число сдвоенных согласных в названии ее столицы увеличивалось с ростом независимости. “Руссо-Балт”, Русско-Балтийское общество возводило в Ревеле судостроительный завод. Капитализм шагал по России, и всюду требовались деревенские руки, других-то не было, зато эти почти дармовые».

Как же так получилось, что в цензурные советские годы издатели, писатели, журналисты эту самую придуманную «норму», запрещавшую, как им кажется, писать имя города Таллинна в двумя эн, нарушали с легким сердцем, а по миновании советской власти граждане вдруг всколыхнулись, вспомнили, что их обидели все эти самостийные эстонцы. Да еще осмелились в нашем языке шуровать, правила свои датские устанавливать. Говорю датские, потому что слово Таллинн и означает по-эстонски «Датский город», потому и нужно там второе эн, чтобы получилось значение «город». «Эстония тогда была Россией», объясняет Чуев, и вот теперь она перестала ею быть, предоставив русским людям самим решать, какого варианта держаться. А уж если даже свирепо-нелепая советская цензура давала дышать всякому, кто желал писать «Таллинн», так чего ж сейчас-то заводиться?

Понятное дело, людям слабонервным читать все это неприятно. Они, скорее, вовсе откажутся от употребления спорных слов на родном языке. Не из-за ударений даже, а потому только, что тяжко ведь живется в страхе: а вдруг кто-то поймет, что живой русский язык им не родной, что говорят и пишут они на муляже его — казенном, деревянном, из-под начальственной палки.