Карина Кокрэлл-Ферре. МАМА НОННА

Тебе 88 сегодня! Две восьмерки, две вертикальные бесконечности. В детстве я очень любила, когда, обычно в конце зимы, Батуми до крыш заваливало тяжелым мокрым снегом, с гор сходили лавины и неизменно отключалось электричество. Жизнь полностью останавливалась, снег окружал город и брал его в осаду, а мне иногда казалось—окутывал и защищал от внешнего мира. На неопределенный срок (а лучше бы—навсегда!) — закрывались школы!

И тогда втроем — сестренка Леник, ты и я — мы зажигали свечи или керосиновую лампу, ты доставала большую банку варенья, в котором светились лампочки янтарных инжирин, коробку курабье, и, в этой экстремальной ситуации, когда нормальное течение жизни прекращалось, начинались наши разговоры, они для меня как личности сделали больше, чем вся школа вместе взятая. Мы уже хорошо знали, о чем в школе рассказывать можно и о чем нельзя.

Ты родилась 15 марта страшного 1938 -го года. Впрочем, какой год в той стране, начиная с 1917-го был не страшным! Отца помнила смутно. Он пришел попрощаться, в военной форме. Посадил тебя почему-то на самый верх пианино, что-то сыграл, снял тебя оттуда, поцеловал, поставил на пол и ушел. Это все. Он был военным врачом, в его санитарный поезд, недалеко от Курска, попала бомба.
Немцы вошли в город стремительно. Дом заняли офицеры, застрелив Байкала: собака бросилась на чужих. Прабабушка и ее четыре взрослые дочери, с детьми (мужья на фронте) укрывались в глубоком погребе. Потом, с приближением фронта, и оттуда надо было спасаться. Тебя несли на руках, уже больную, когда, с толпами других беженцев, семья брела по сельским дорогам, ночуя где придется и укрываясь от авиации. Нашли приют в какой-то деревне, но нацисты погнали всех ее жителей на станцию, где под парами уже стояли теплушки для отправки неизвестно куда. Тебе было три года. Недоедание. Мокнущие расчесы на теле от сахарной свеклы (единственный доступный продукт). Температура. Бред. Начали погрузку. В темноте раскрытой двери теплушки тебя поджидала смерть. Прабабушка, увидев, что у внучки «уже носик заострился», бросилась, с ребенком на руках, к нацистскому офицеру, который распоряжался отправкой.

И вот тогда у меня с сестрой появился шанс родиться.

Офицер крикнул кому-то что-то, и вас не отправили. Более того, прабабушку отвели к эшелонному врачу, который ребенка осмотрел и дал какое-то лекарство. Мир до сих пор еще уцелел, потому что —редко, но есть люди, которые умудряются иногда оставаться людьми в самых чудовищных обстоятельствах, в которых этому, казалось бы, не остается места.

…Бабушку взяли уже после войны. Она вернулась из лагеря, когда ты уже заканчивала школу. Совершенно чужим, внутренне поврежденным человеком. Вы так и остались чужими, и подобные трагедии эпохи никто не учитывал и не учтет.

Со своим прекрасным музыкальным слухом, доставшимся от отца, ты без труда окончила музыкальную школу, и тебе прочили вокальное будущее.

«Нонна, тебе нужно в университет»,—сказала преподаватель на экзамене по литературе. Семья решила отправить тебя в зуботехническое училище: семья нуждалась, университет — долгая учеба и долгое безденежье.

Потом в твоей жизни случился папа — курсант батумской мореходки — трогательно худенький, рано ставший главой своей неполной армянской семьи. Ты приехала из Воронежа в Аджарию летом, в гости к тете. Это было колумбово «новое небо», новый мир: субтропический, пряный, морской. Мир шумных, отзывчивых людей; многоязыкий и гораздо более свободный, чем тот, где ты выросла вблизи вьюг, «цезарей» и церберов. Вашу любовь решительно осудили обе семьи. Но были письма, редкие звонки и, наконец, прекрасная свадьба, на борту отцовского корабля, устроенная друзьями.
Помнишь, вы целовались и вспоминали все это в Дубровнике, похожем, на огромный, пришвартованный каменный парусник, где весь наш многонациональный клан собрался на 50-летие вашей свадьбы?

Вы скитались с двумя детьми по съемным квартирам, по разным городам, но, несмотря на все трудности, оба были очень красивы, элегантны, похожи на персонажей из фильмов Феллини и воспитывали своих детей в понимании: за колючей проволокой советской границы есть интереснейший мир, о котором нам не говорят правды газеты и телевизор и который обязательно надо увидеть своими глазами.

Ты, наверное, даже не помнишь того дня, когда определила мою судьбу. Мне было семь. Стояло лето. Мы плыли на папином танкере по Дунаю, и одноногие цапли стояли в камышах серым почетным караулом. Все взятые в плавание книги были перечитаны, даже твои, даже папин английский «Разговорник моряка». На пути мы пережили страшные ночные шторма, фосфорящиеся глубины, полные голубых дрожащих медуз, города, которые выглядят совершенно иначе, если к ним приближаешься с моря. «Тем, кто приезжает посуху, Деспина предстает иной, чем тем, кто к ней плывет1». Я стояла с тобой у борта и думала: как много нового видят мои глаза, как жалко, что все это пройдет, забудется и ничегошеньки не останется. И, словно подслушав, ты сказала мне: «Напиши, о чем ты сегодня думаешь, а я проверю грамматику».

Я побежала в кают-компанию, где стояла корабельная пишущая машинка, заправила лист, и стучала на ней, пока не прогнала буфетчица, накрывающая штурманам обед. Ты сказала с радостным удивлением, прочитав. «А ведь это интересно, хотя с грамматикой — беда! Пиши теперь каждый день». Я это делаю до сих пор.

Нам нелегко. Мы обе слишком полны высоковольтного электричества. Но я тебя люблю еще сильнее, недавно осознав, что у нас все меньше времени вместе на этой земле.

Благодаря тебе я поняла: что мир многомерен, что видимое — это только одна, небольшая его часть, и что смысл всего—в познании многомерности мира.

Все образуется. Мы обязательно встретимся. И мне почему-то кажется, что это случится в Батуми, и опять будет снег.