Гасан Гусейнов. Сладость и горечь языков, которых мы не знаем

Профессор филологии Свободного университета и колумнист русской службы RFI Гасан Гусейнов размышляет о трудностях, с которыми сталкивается человек, когда осознает границы и своего незнания, и своего знания родного языка, языков предков или новых чужих языков. Почему любовь к ним так болезненно не совпадает с их незнанием? Почему, казалось бы, своё оказывается чужим?

Как можно ощутить сладость или горечь от того, что мы не знаем? Нет ничего проще. Представьте себе описания нектара и амброзии — питья и пищи богов у древних, или описания молочных рек в кисельных берегах. Что такое горькие или даже горючие слезы, всякий знает с младенчества.

И размышления над одной только строкой Александра Блока «заплачет сердце по чужой стороне» приведет нас прямой дорогой к признанию. Да, с одной стороны, «не знамши недолго и забыть», как любила, полушутя, приговаривать моя незабвенная учительница древнегреческого Валентина Иосифовна Мирошенкова, если я путался в невыученном спряжении глаголов на -ми. А с другой стороны, только-только начав заниматься французским или итальянским, мечтаешь об этих языках — как о близких, доступных: ведь там, в Италии и во Франции, на них говорят даже дети малые! Ан нет, слишком поздно взялся, недостаточно усердно упражнялся, и теперь только мычишь на этих языках что-то нескладное, то и дело обращаясь к более знакомым костылям других языков.

Пишу сейчас об этом не просто так: только что вернулся из Пармы с конференции о русском языке, на которую Мария Кандида Гидини и ее коллеги собирают сотни участниц из десятков стран, где живут говорящие по-русски люди. Мне казалось, что я легко смогу объясниться хотя бы в траттории. Кое-как смог, но не легко. Как же так? Я ведь так люблю итальянский. Я почти свободно на нем читаю и кое-что понимаю. Почему же я не могу говорить на нем так же свободно, как я ощущаю его сладость?

Но то — языки заведомо иностранные, а ведь бывает такое и с родными языками. Сегодня я хочу исполнить данное не так давно обещание рассказать о том, как у меня самого и у моего отца не получилось сделать азербайджанский — его первый — и моим хотя бы вторым языком.

С одной стороны, таких случаев немало: сколько было в нашем окружении московских армян или азербайджанцев, не знавших ни слова на языке, которым активно пользовались, читая на них газеты и книги, родители, деды и бабки, жившие в одной квартире со своими детьми и внуками. Старшее поколение, передававшее младшему свой родной язык, было в меньшинстве. Для совершения такой передачи нужны не только особые аргументы, но и большие затраты времени и душевных сил.

Как отличались сохранившие свой грузинский язык Мераб Мамардашвили или Николай Мусхелишвили от более молодых обрусевших грузин, не читающих и не говорящих по-грузински!

В позднесоветское время, несмотря на официальную доктрину «дружбы народов» и равенства языков, казалось, что это сами условия русскоязычной империи требовали от родителей следить за тем, чтобы дети преодолевали ущербность своего происхождения успехами именно в русском. Но бывали и особые обстоятельства даже некоторого культивирования нераспространения материнского языка родителей на следующее поколение.

Пишу это сейчас, держа в голове и опыт обращения с родным языком многих русских или украинских переселенцев из бывшего СССР в Германии: зачем обременять детей и внуков, тормозить их интеграцию в немецком обществе? Не проще ли все их силы бросить на освоение немецкого, не мешать им стать нормальными немцами?

Говоря абстрактно, человек, свободно общающийся на нескольких языках, получает больший доступ к информации, социальным и экономическим возможностям, он может строить альтернативные коммуникативные пространства вне доминирующих культурных норм. Но верно и другое: каждый язык или диалект возлагает на человека и дополнительную нагрузку и некоторого рода ответственность. Становясь не только полноправным членом нескольких сообществ, но и посредником между ними, носитель нескольких языков вынужден выходить за рамки монистической нормальности. Чтобы вполне погрузиться в новую захватывающую среду еще вчера чужого языка, нужно на это время выйти из приютного и беспредпосылочного пространства языка родного. Хорошо, когда есть среда, постепенно готовящая человека к новому существованию, но она ведь есть далеко не всегда.

К тому же язык — это поле борьбы и властных отношений

Языковые практики всегда политизированы: официальные языковые политики, образовательные нормы и рынок (медиапространство, труд) создают условия, в которых одни языки получают привилегии, а другие маргинализуются. Может ли частный человек противостоять этому? В какой роли? Посредника? Третейского судьи? Просто жертвы произвола?

Говорят, что все дело в освоении код-свитчинга, или скорости переключения с языка на язык, необходимой для выживания. Код-свитчинг и выбор стилей — это самые простые тактические приёмы личной языковой политики, способы адаптироваться, сопротивляться или демонстрировать принадлежность к старшим и младшим сообществам.

В ходе войны за советское наследство — после вторжения РФ в Украину — наблюдается, например, возвращение татарского языка у молодого поколения. Среди молодых татар, в т. ч. и уехавших из РФ, много таких, кто давно и прочно забыл родной (материнский) язык. Некоторые из них, оказавшись в рассеянии, принимают сознательное решение возродить татарский для себя. Примеров немного, но они есть. Наряду с русскими поэтами Украины, демонстративно перешедшими на украинский, мы видим татарских поэтов, начавших писать на полузабытом языке своих бабушек, как это делает Динара Расулева.

Всю жизнь я наблюдал этот механизм вчуже — как отец двуязычной дочери и как сын двуязычного отца (на самом деле — многоязычного, потому что отец понимал, например, когда слушал выпуск новостей на персидском, и немного по-армянски). Много лет в молодые годы проработав консультантом по азербайджанской литературе в Союзе писателей СССР, отец никогда это знание публично не демонстрировал, но нашим соседом по коммунальной квартире в Москве был приятель отца — Григорий Манасян, и я хорошо помню, как дядя Гриша сказал своей подруге, когда та перешла на армянский: «Говори по-русски, ты что думаешь, если Чингиз — азербайджанец, он по-армянски не понимает?». В дальнейшем отец это свое скромное знание армянского по большей части утратил, как, впрочем, и большинство наших московских друзей армянского происхождения. В этой точке как раз и стоит поговорить о спрятанном и мнимом многоязычии.

Эта форма многоязычия тоже может быть частью личной языковой политики. И здесь я позволю себе рассказать подробнее об одном эпизоде из собственной биографии, который стал мне самому понятен лишь по прошествии многих лет. Я расскажу о нем с двояким чувством — горечи от того, что мог когда-то стать, но не стал двуязычным, абсолютно свободно, как мой отец или моя дочь, чувствующим себя в двух или тех языковых мирах, но и с чувством свободы, если такое вообще может быть, свободы осознания того, что избежал приобретения чего-то, чем не хотел бы обладать.

В 1960-х гг. мой отец дружил с азербайджанским художником Джаидом Джемалем. В нашем доме остались зримые следы этой дружбы — картины, написанные во время продолжительной творческой командировки Джемаля в Монголию, а впоследствии подаренные художником моим родителям. Одна из них, написанная в 1967 году и подаренная отцу 10 января 1969 года, официально называется «Восход в Гоби», а у нас в семье называлась «Всадник, которого я увидел дважды».

«Восход в Гоби» Джаида Джемаля, 1967 г. © фото из архива Гасана Гусейнова

На ней — условный горный пейзаж с маленькой фигурой всадника вдалеке на вершине. А на переднем плане — немного в углу картины — некое странное черное не то растение, не то фантастическое животное. Рассказывая, как возникла эта картина, Джаид смеялся:

«Меня знали местные жители, а тот, на горé, был незнакомый, и он издали увидел меня, но не мог понять, что я делаю, и просто прискакал на своей лошади. Совсем близко он подъезжать не стал, лошадь под ним крутилась и вертелась, пока он рассматривал издали меня, мольберт, палитру, этот лист оргалита, и я понял, что не могу не написать этого всадника еще раз, и вот так получились эти два всадника, хотя на самом деле всадник — один».

За этим рассказом пряталась и другая история, драматичная история семьи Джаида, вернее — его старшего сына, который хотел во что бы то ни стало сохранить свой двойственный, ни на кого не похожий, статус — тюрка-мусульманина и потомка русского генерала по материнской линии. Сам Джаид был, скорее, атеистом, и к религиозным интересам сына относился, пожалуй, как к блажи.

Чудные и чуднЫе цветы вырастают иногда в естественно-искусственных многоязычных сообществах! Гейдар Джемаль станет впоследствии одним из лидеров химерического «славяно-исламского альянса». Вал геополитической эзотерики обрушится на российское общество позже, когда Гейдару будет уже лет сорок, а наша единственная встреча с ним в конце 1960-х поразила меня контрастом: человек, внешне напоминающий хиппи, проповедует религиозный обскурантизм вперемешку с мистикой крови. Эти сущности могли бы воплотиться в нем как в расщепленной личности, но в случае Гейдара Джемаля оба родных языка дали новый переливающийся разными красками сплав, который обладал к тому же загадочным магнетизмом. Джемаль одновременно притягивал к себе и правых националистов (как Александр Дугин), и левых социалистов (как Борис Кагарлицкий).

Интересно было бы поговорить, академически выражаясь, разобрать этот кейс. Но как сделать это, если Дугин идейно окормляет кремлевских людоедов, а Кагарлицкий сидит в тюрьме?

А я коснулся сейчас только одного — языкового — аспекта трагической личной траектории семьи Джемалей, коснулся как человек, случайно бывший свидетелем разговоров наших с Гейдаром отцов о неудачном опыте приобщения сыновей к родному языку этих самых отцов. Один жаловался, что сын с наживкой языка проглотил вирус исламизма и бунтарства. Другой сокрушался, что сын не сможет оценить его стихов и новелл на азербайджанском языке, поскольку, как свойственно космополитам, предался ксенальгии.