Марина Диденко (Харьков)

Орут мартовские коты, орет сирена — значит, пришла весна с ее тревогой и нежностью.

Валентина Петровна и Элеонора Борисовна сидели на лавке, вжавшись в бетонную стену с надписью «Жизнь *овно, но мы наслаждаемся».

— Валя, твой чай пахнет так, будто в нем утопился диабетик, — Элеонора брезгливо кивнула на термос. — Сгущенка в семьдесят лет — это не десерт, это приглашение на свидание с апоплексическим ударом.

— Заткнись, Эля, — мирно отозвалась Валентина, не глядя на соседку. — Если от чего меня и хватит удар, так это от твоего джаза. Это не музыка, это звуки, с которыми здоровый человек должен выходить из туалета.

— Ой, кто бы говорил! Ты с пяти утра включаешь свои боевики — и бух-бабах, доброе утро. Не хватает тебе настоящих обстрелов?

— Ну а что. Не могу я твою тягомотину смотреть. Французы эти… сорок минут смотрят в окно, потом сорок минут снимают ботинки.

— Это называется психологизм, дорогая.

Они помолчали. Над головами противно, по-комариному зазвенело. Сначала далеко, потом ближе. Гул нарастал, превращаясь в тяжелое давящее «у-у-у».

— Дроны, сука, — выдохнула Валентина. — Щас начнется.

— Пошли в подъезд? — Элеонора чуть побледнела, но спину держала прямо.

— Нет. Подожди. Петунии на балконе… Я их утром выставила погулять на солнце. Если сейчас долбанет, их взрывной волной снесет к чертям собачьим.

— И хрен с ними, Валя! — крикнула Элеонора, потому что в небе уже что-то ощутимо лопнуло. — Жизнь дороже!

— Дешевле! — Валентина уже вскочила.

— Стой, *б твою мать! — Элеонора сорвалась с места вслед за ней.

Они рванули не в подвал, а вверх по лестнице. Валентина — тяжелым медвежьим шагом, Элеонора — мелкими злыми прыжками.

— Валя, ты старая пи*да! — орала Элеонора на бегу, когда дом ощутимо качнуло. — Мы сейчас там ляжем из-за твоих сорняков!

Они выскочили на балкон как раз в тот момент, когда небо над горизонтом расцвело грязными разводами. Валентина схватила ящик, но пальцы соскользнули.

— Лови, дура! — Валентина чуть не перевалилась через перила.

Элеонора, забыв про маникюр и чернобурку, вцепилась в край ящика. Грохот ударил по ушам так, что на мгновение всё стихло. Стекла в соседнем подъезде вылетели с сухим шелестом.

Они упали на бетонный пол балкона, прижав ящик между собой. Сверху посыпалась известка.
Минуту они просто дышали пылью.

— Жива? — хрипло спросила Валентина, отплевываясь.
— Твою мать, Валя… — Элеонора Борисовна подняла голову. — У меня шарф теперь в *овне. Откуда у тебя *овно на балконе?

— Заткнись, Эля. Это удобрение. Посмотри лучше.

В ящике, присыпанном бетонной крошкой, всё так же торчали три черных бархатных стебля. Один надломился, но два других стояли.

Элеонора посмотрела на цветы, потом на Валентину.

— Идиотизм. Абсолютный клинический пи*дец. Мы — две старые маразматички.

— Ага, — Валентина коротко и зло рассмеялась. — Но цветы-то целы.

— Знаешь, Валя, — Элеонора присела и поправила черный стебель. — Я ведь их ненавижу, эти цветы. Трясешься над ними, воду эту таскаешь, дышать боишься.

— Я тоже, — буркнула Валентина, не поднимая глаз. — Проще было бы выбросить к чертям. Свободнее бы стало.

— И чего не выбросила?
— Потому что это единственное в этом городе, что до сих пор делает всё, как надо. Весна — значит, цвети. Цвети! Положено.

Элеонора Борисовна долго смотрела на свои изуродованные грязью ногти.

— Валя, — тихо позвала она.

— Ну?

— У меня в коробке из-под чешских туфель три килограмма семян. Астры, левкои, маргаритки. Всё, на что денег хватило.

Валентина Петровна медленно повернула голову. Известка на ресницах сделала ее глаза белыми, как у статуи.

— Зачем, Эля? Нахрена тебе столько?

Элеонора Борисовна вытерла губы испачканным шарфом.

— А затем, что если завтра нас с тобой тут размажет, я хочу, чтобы этот сраный город еще сто лет прорастал цветами, которые никто не сажал. Хорошие семена, на них «устойчивы к любым видам стресса» написано. Это про нас с тобой, Валя. Я только раньше не знала, что мы — цветы.