Марина Шаповалова (10 марта)

Вот о чём думала сегодня. Целый день.

Лет, не помню, шесть или восемь назад был у меня разговор с подругой в Москве. Впрочем, не первый такой разговор с ней же о том же, но тогда в моей голове что-то будто переключилось. Очень странно переключилось: я впервые не смогла сформулировать. Словно вдруг что-то поняла, но не поняла, что. И сейчас не очень понимаю. Потому решила попытаться написать.

Я, как обычно, говорила ей, что тюрьмы и лагеря у нас в стране – нечеловеческий ад. Вернее, в тот раз я, кажется, говорила, почему это – «неправильно», а не только плохо. В смысле, что русская культура – европейская, не только в части высокой культуры и искусств, а, вроде бы на всю глубину. Христианство тысячу лет, там, архетипы и всё такое. Вон, даже Елисавета Петровна раньше других европейских монархов отказалась от исполнения смертной казни, что её вельможам при ней на голову никак не натягивалось, и они за двадцать лет не смогли Уложение переписать сообразно. Но потом ещё Екатерина почти поддержала мораторий, и за восемьдесят лет все привыкли. Что «у нас не казнят». Понятно, что при этом солдат тех же забивали насмерть, но сейчас не о том. Просто это шло в общем европейском русле.

Вы сейчас напомните мне, конечно, про немецкие концлагеря – мол, вот же, не «варварской России» ГУЛаг, а самый, что ни на есть, культурный центр Европы. Да. Русло виляет, прямо скажем, иногда такие петли делает. Но. Общее направление этими заворотами не меняется. Всё равно всё идет, как шло, к тому, что над человеком издеваться нельзя. Даже над кровавым маньяком. Даже когда по суду лишают жизни, издеваться, мучить нельзя.

И вот в этом разница. У нас привычно считают, что можно. Нужно. Что тюрьма и должна быть «не сахар», да пожёстче. И жизнь как бы разделена. На обычную, обывательскую, человеческую, во всём европейскую, в бытовом и общекультурном смысле. И на ту, в которую из обычной выпадают. Выпадают в абсолютно нечеловеческую азиатчину – глубокую, архаичную, с пытками, ямами нечистот, где человек перестаёт быть человеком. Вот я про этот разрыв что-то в этом роде тогда говорила. Что у нас тюрьма – не заключение, не лишение свободы, а – страх, парализующий сознание человека, когда он на свободе.

Она меня выслушала. Она вообще любила меня слушать. А потом спокойно так сказала: ну вот, мол, не надо туда попадать. И всё. Не надо, мол, на «эти твои Болотные» ходить, писать всякую херню про путина-шмутина, и всё будет нормально. А то сама попадёшь и своих близких за собой потянешь, превратишь и их жизнь в ад. Ты же знаешь, что там ад? Ну вот, мол.

Я ей говорю: подожди, но это же ненормально! Ты же понимаешь, что всё так, как я сказала? Но ведь это ненормально!

Она сказала: почему? Норма – это как есть. У нас так. Живи нормально, не суйся никуда, и всё будет нормально.

Я опять своё: мы ведь сейчас не о преступниках говорим, не о грабителях-убийцах, ты же сама знаешь, что имярек ни в чём был не виновен.

Она мне снова спокойно: я, мол, и говорю, что не надо никуда соваться. Он сунулся, хотя его предупреждали, и вот чем кончилось. А не полез бы – был бы жив, и всё у него было бы хорошо.
И вот я не знаю. Почему я тогда заткнулась. И сейчас не знаю, что сказать. Вроде, всё логично. Норма – это так, как есть. Понимаешь, как всё устроено, и нормально живёшь. Почему я не могу? Или чего не понимаю? Что со мной не так?