Карина Кокрэлл-Ферре. НО СНАЧАЛА — НАМ НУЖНО ВЫЖИТЬ

Почему я пишу вам это письмо в бутылке? Две причины. Мне все чаще страшно, а информация — нахождение причин страха, честная диагностика, подробная аналитика пугающих событий, восстановление всей картины В ДЕТАЛЯХ— неизменно уменьшают территорию страха и укрепляют мой маленький, но отлично оборудованный командный пункт. И главное мое «оружие»: я ТОЧНО знаю, во имя чего идет Моя Война и где проходит ее невидимая линия фронта.

Я одна. И я не одна.

Все они пытались ответить на те же мучительные вопросы и унять свои страхи и боль — от Гильгамеша до Гомера, от Данте до Блейка, Леонардо, Сервантеса, Шекспира, Одена, Кафки, Набокова и Мандельштама. Все они «рядовые» одного вечного войска.

У человека два главных страха: 1) смерти и 2) поступка, который предаст его человеческую природу.
Второе обычно называют совестью.

Наш чудесный вестибулярный аппарат — орган, который находится внутри черепа и помогает определять, где у мира верх и где низ—работает даже в вакууме. Поначалу сбивается, переживает момент дезориентации, но потом все равно выравнивает своего носителя. Возвращает, в итоге, равновесие. Понимание, как ДОЛЖНО БЫТЬ. Нужно только прислушиваться к себе и пытаться считывать малейшие сигналы, которые этому помогают.

Сервантес однажды сказал. «В каждой книге заключена одна лишь строка, которая, если ее найти, объяснит смысл твоего существования». Нужно только ее найти. Твоего, заметьте. Не «нашего».

Потому что поиск смысла — всегда индивидуален.

Я не устала от битвы. Я просто увидела ее иначе. Мне стало неимоверно ясно, что есть еще одно невидимое измерение, где она происходит. Главное измерение и место. И там меж людьми нет различий. Нет вольеров, табличек, загородок и пастухов. Но именно там и есть и истина, и причина моего страха. Мне бы раньше догадаться.

Я живу давно. Я видела, как рассыпаются в прах империи, заявленные нерушимыми, как хоронят бессмертных правителей, как воздвигают капища убитому ими богу, как пробуждаются люди от морока идеологий, я видела кратковременное восстановление справедливости, я видела, как сносят памятники и как их снова поднимают на пустые пьедесталы в головах, не ведая, что в бетоне и бронзе каждого воздвигнутого памятника уже сидит его свержение, лучше их вообще не ставить.
«Ибо человек не знает своего времени.»

Зло разбужено. У него есть голос. Это гул сирен.

Однажды ночью много лет назад в графстве Дорсет меня разбудили выстрелы, жуткий запах гари. В окне стоял высокий столб дыма. Это было только начало. Фермеры рыдая, стреляли в своих безнадежно больных животных. В гигантских ямах жгли стада, зараженные ящуром. Эти кадры апокалипсиса обошли весь мир. В Дорсете царила паника. Разорялись и сходили с ума фермеры. Те, у кого психологический баланс был покрепче, в электрифицированных и переоборудованных под классы дорсетских овинах учились компьютерным технологиям, им я пыталась внушить надежду на будущее цифровое выживание, о котором знала только теоретически. Они цеплялись за соломинку.
Мне приходилось быть не только учителем технологий, но и психотерапевтом. Я курила в перерывах с женами фермеров, и дрожали их пальцы, и они, англичанки, не стеснялись слез. И пытались найти слова для своего отчаяния. Им казалось, что я пойму. Я понимала. Я знала, как обрушивается прошлое.

После многих лет я вернулась в эти края. Когда едешь в Уэймут, дорога поднимается вверх, а потом резко опускается вниз, и ландшафт — словно из окна самолета, идущего на посадку. Давно уже кончилась эпидемия ящура. По дорсетским равнинам опять бродят тучные стада. И все забыто.
Зло — это тоже эпидемия.

И к выживанию в нем приложимы законы поведения во время эпидемий.

Да, все это напоминает один очень древний изначальный текст, написанный в Египте в 1422-1411 до н. э., который настолько точно отражает вневременные мысли каждого человека, что я послала бы его внеземным цивилизациям, задающимся вопросом, что такое человек, если снять все пелены времен и культур и докопаться до самой сути.

«Тела исчезают, другие прибывают, так со времён предков! Цари, которые были до нас, покоятся в их пирамидах. Те же, которые строили гробницы, их мест погребения нет. Что сделалось с ними? Я слышал речи Имхотепа и Хардедефа, чьими словами говорят все. А что их места погребения? Их стены разрушены, их мест нет, как не бывало. Никто не приходит оттуда, чтобы рассказать, что с ними, чтобы рассказать об их пребывании, чтобы успокоить наше сердце до того, как вы пойдете туда, куда ушли они…не давай поникнуть своему сердцу. Следуй желанию его… Совершай дела твои на земле по велению своего сердца и не печалься до того, как придёт к тебе день оплакивания… не унывай из-за этого. Ведь никто не уносит своего добра с собой. Ведь никто не вернулся, кто ушёл.»

Да, это крамольная, древнеегипетская (с его культом мертвых), «ренессансная» «Песнь Арфиста», легшая в основу и Гильгамеша, и Экклезиаста.

Зачем я все это вам пишу?

Задумалась.

Наверное, чтобы понять, сколько нас, размышляющих над похожими, мучительными, определяющими вещами и готовых об этом говорить, потому что говорить — облегчение.
И отделить тех, кто отпишется, даже не дочитав эту «темную, пафосную муть», не поняв, «за кого» это и «против кого».

Потому что именно к вам, понимающие все друзья мои, обращены мои тексты, именно нам восстанавливать то, что рушится сейчас в душах. Больше некому.

Но сначала — нам нужно выжить.