Юрий Чевордов (8 марта)

Иногда кажется, что в России есть разные люди.

Есть грубые и простые. Есть образованные и рефлексирующие. Есть те, кто за войну, а есть те, кто против. Есть даже те, кто называет себя «хорошими русскими».

Но, если внимательно присмотреться к одной ночи войны, разница между ними почти исчезает.

Норильск.

Два часа ночи. Кухня в панельке.

Лампочка под потолком мигает — ее не меняли лет десять. Плитка на стене пожелтела и треснула в углу. На подоконнике мёрзнет кактус.

Геннадий сидит в майке и трико, режет варёную колбасу прямо на клеёнке. Руки у него тёмные — не отмываются, такая работа. Телевизор орёт из комнаты, но он его не слушает. Он просто привык, чтоб фоном.

Жена Света в халате наливает чай. Лицо помятое после смены.

— Слышь, — говорит Геннадий, жуя. — Наши опять по Харькову дали.

— Угу, — Света не оборачивается.

— Дом какой-то. Жилой, говорят.

Она ставит перед ним кружку. Садится напротив.

— Ну, значит, надо было.

Пауза. Он тянет чай. Она смотрит в телефон.

— Там ещё детский садик рядом снесло, кажись.

— Ну…

Она пожимает плечом и листает дальше — рецепты, скидки, соседка что-то написала про собаку.

Геннадий доедает колбасу. Встаёт. Гасит свет на кухне.

— Пойду лягу.

И ложится.
И засыпает.
Очень быстро.

Где-то в это время в Харькове завывает сирена.

Санкт-Петербург

Квартира с высокими потолками, которые когда-то казались признаком интеллигентности. Шкафы с книгами — Бродский, Пастернак, подшивки «Нового мира» за девяносто какой-то год. На стене репродукция Шагала. В углу неразобранный велосипед, который Аркадий Семёнович купил себе два года назад — «для здоровья» — и ни разу не использовал.

На экране ноутбука — восемь лиц в окошках Zoom.

— Коллеги, — говорит Аркадий Семёнович усталым голосом человека, которого давно никто не слушает, но который продолжает говорить, потому что молчать ещё страшнее. — Нужно искать пространство для диалога. Войну необходимо заканчивать. Это трагедия — для всех сторон.

Кто-то кивает. Кто-то смотрит в сторону.

— Нельзя опускаться до огульного морализаторства. Ситуация сложнее. Есть интересы безопасности, есть исторический контекст, есть…

В нижней части экрана вспыхивает новостная строка.

Харьков. Удар по жилому кварталу. Есть погибшие.

Аркадий Семёнович на секунду замолкает.

Смотрит. Лицо его делается скорбным и значительным — как у человека, который умеет правильно скорбеть.

— Вот видите… — говорит он тихо, с расстановкой. — Именно поэтому. Именно поэтому нужно немедленное прекращение огня. Обе стороны должны сесть за стол.

— Какие обе стороны, Аркадий Семёнович? — говорит кто-то из окошек — молодой, резкий голос.

Но Аркадий Семёнович уже не слышит. Он снова говорит о сложности. О том, что нельзя упрощать. О том, что он понимает боль, — он всё понимает, он очень чувствующий человек, у него Бродский на полке и Шагал на стене, — но нужно смотреть шире.

Конференция заканчивается в полночь.
Он закрывает ноутбук.
Заваривает чай.
Берёт с полки томик.
И чувствует себя человеком, который сделал что-то важное.

Берлин. Нойкёльн

Маленькая квартира, которую Антон снимает уже третий год. Икеевский стол, матрас на полу, флаг — нет, не российский, он принципиально — флаг какой-то независимой Сибири, который он нашёл в интернете. На холодильнике магнитик: No war.
На стене, чуть криво, скотчем — распечатанный на принтере портрет.

Антон берёт дротик. Делает шаг назад.

Прищуривается.

— На тебе, — говорит он по-русски. — Диктатор.
Дротик летит и втыкается в лоб.

Антон достаёт телефон. Фотографирует. Долго подбирает ракурс — чтобы и портрет был виден, и флаг сибирский захватить, и лицо у него такое… правильное.

Пишет подпись:

Я — русский. Но я не такой. Мы здесь, мы все видим, мы против.

Думает секунду. Добавляет хэштег.

Через две минуты — восемнадцать лайков. Потом тридцать. Какая-то немка пишет: Danke, Antон. Кто-то из русских эмигрантов репостит со словами «вот настоящий русский человек».

Антон улыбается. Кладёт телефон на стол.
Идёт на кухню. Делает себе бутерброд.

За окном — тихий берлинский вечер. Трамвай. Фонари. Хорошо всё-таки, думает он, что есть такие люди, как он.

В Норильске погасили свет на кухне.
В Петербурге закрыли ноутбук.
В Берлине сделали бутерброд.
Они очень разные.
Разный словарь.
Разные книги.
Разные самооправдания.

Геннадий не думает вообще.

Аркадий Семёнович думает очень много — и именно поэтому не делает ничего.

Антон делает — дротики, посты, хэштеги — и называет это борьбой.

Но пока одни спят, другие ищут «баланс», а третьи фотографируют дротики — ракеты продолжают лететь.

Этой ночью они летели на Харьков. И снова убили людей.

И там, под этими ракетами, никто не спрашивает, кто из троих читал Бродского, кто добрее, кто правильнее себя чувствует перед сном.

Там просто падает дом.

И для тех, кто в этом доме, все трое одинаковые.