Гасан Гусейнов. И в ночь идет, и плачет уходя

 

Одна из самых печальных сторон эмиграции – это невозможность проститься с умершими друзьями, близкими, даже просто хорошими знакомыми, с которыми то и дело пересекался – сначала в жизни, а потом в соцсетях. С некоторыми оно, общение это, в соцсетях и начиналось, обрастало мыслями, чувствами, привязанностями и спорами, пониманием с полуслова, а потом вдруг – раз, и ничего нет.

Вернее – есть весть, сигнал, приходящий прямо с той самой страницы твоего собеседника или собеседницы, которая годами чуть ли не ежедневно открывалась в окне твоего смартфона или на большом мониторе. В первый момент можно подумать, что это – злая шутка. Аккаунт хакнули (например). Но проходит несколько минут, и шквал откликов заставляет признать – нет, не шутка, человека больше нет.

Столь многие написали и пишут слова, которые кажутся тебе правильными, точно и разнообразно оценивающими случившееся, подобрав прекрасные слова для надгробной речи. Этот многоголосый хор становится коллективным некрологом, к которому тебе нечего добавить, потому что тебе хочется поговорить с самим умершим, но как это сделать? Вдруг и в самом деле душа в заветной лире твой прах переживет и тленья убежит?

Это особенно касается филологов и поэтов. Несколько добрых людей ушедших в минувшем феврале, умерли вроде бы своей смертью, но воспринимаются все-таки и как попутные жертвы войны. Один – уехав в другую страну, на историческую родину, языка которой не знал. Другой – не пожелав никуда уезжать из родных стен, но все больше теряя общий родной язык с окружающими.

Люди книги и языка, они, может быть, позабавились бы историей, которую я хотел рассказать им обоим, да не успел, потому что эта книжная история кончилась для меня самого только что.

В Москве был склад, куда многие релоканты, второпях оставляя отечество после его нападения на Украину, сдавали на хранение свое имущество. Было там и несколько десятков коробок с моими книгами, которые никуда не помещались после расставания с дачей. Но 10 сентября 2025 года склад сгорел, а с ним и все эти книги. Некоторые из них – с дарственными надписями моим родителям или мне, иногда – с несколькими – от автора и переводчиков. Одна из этих книг всплыла в памяти принудительно, потому что, как выяснилось, она жила в моих воспоминаниях именно как место встречи нескольких никогда в жизни не встречавшихся людей. Только случайное стечение обстоятельств свело их дарственные надписи моему отцу, причем в одном случае – даже не на титульном листе, а на предпоследней странице.

Книга – сборник стихов иранской поэтессы Жале – вспомнилась мне случайно. Жале Исфахани была единственной иранской поэтессой-эмигранткой, которую я знал лично, потому что она часто бывала у нас дома в Москве, когда я был школьником. Говорила она по-русски с непривычным и очень красивым акцентом, а в самом конце 1960-х годов я был свидетелем бесчисленных переговоров отца то с издательством («совписом» называли издательство «Советский писатель»), то с близкими друзьями отца-востоковедами – Газанфаром Алиевым и Акпером Бабаевым, то с самой Жале, то с переводчиками, имен которых я тогда и не запомнил. В памяти зацепилось одно: если хочешь выпустить книгу в «Совписе» в год столетия Ленина, там должно быть два стихотворения об этом самом Ленине. Почему два? Потому что одно – слишком мало, это всякий понимает. А три – слишком много: много же о Ленине разрешали писать только очень официальным поэтам. А ты, хоть и беженка из шахского Ирана, должна знать свое место.

Поэтому стихотворения должно было быть ровно два. Жале не очень-то и сопротивлялась: она прекрасно понимала мир, в котором оказалась. Кроме того, она понимала, что стихами на русском языке она дает заработать другим поэтам. И то, что Жале написала о Ленине в конце 1960-х и что вышло в 1970 году, было написано как пародия на греческого лирика Пиндара, ибо начиналось словами

Хвала воде,

которая, прозрачна и чиста,

в своих объятьях держит жизнь Земли!

Издательские цензоры в анекдотическом угаре ленинского юбилея этого не заметили, как и иронии в воспевании одновременно «Ленина-океана» и «Ленина-чистой воды», а переводчик – им был Анатолий Найман – справился с задачей, забив строчкой «Но Ленин только с Лениным сравним» годный гвоздь в гроб советской цензуры.

Стихотворение Жале «Мой венок Ленину» Найман воссоздал по-русски с мучительным обаянием школьной стенгазеты. Как жаловался в свое время сам товарищ Ленин «формально правильно, а по сути издевательство»:

Если суть человеческих судеб лишь в том,

чтобы, вспыхнув, погаснуть во мраке ночном, –

страшен жребий того, кто возжаждал жить вечно,

он в тоске наблюдает, как жизнь быстротечна.

Если б время от времени новый мыслитель,

остающийся жить в этом мире навек,

не вносил яркий факел в земную обитель –

так и жил бы во мраке веков человек…

Должен признаться, что, держа тогда в руках эту книгу и разглядывая дарственные надписи – авторская была по-персидски, а переводчиков – по-русски, – я ничего этого не понимал. Занятной показалось мне только написанное другим переводчиком – им был Александр Янов. Янов переводил завершающую сборник поэму «Я вернусь к тебе», где были такие строки:

О Иран,

не боюсь взглянуть

в твои самые черные дни,

в роковые бездны твои.

Ты не умер от ран

и во дни Искандера, Иран!

Подавился тобой халифат,

покоритель народов и стран,

о Иран!

Оживали селенья,

и гордо вставал кипарис,

засевались политые кровью поля,

где прошел убийца – Чингиз.

И опять поднимались колосья,

где от сел оставалась зола,

там, где, вытоптав нивы дотла,

беспощаден, как дьявол, и хмур,

проходил убийца – Тимур.

Янов корректорским знаком перенес «у» от слова «убийца» к имени моего отца, и получилась надпись – «Чингизу – не у., а кормильцу!»

Шутка эта и мне была понятна: отец по просьбе Газанфара Алиева написал так называемую внутреннюю рецензию в «Совпис», а перевод даже скромного сборника стихов помогал живущим на вольных хлебах продержаться несколько месяцев.

Судьба авторов и переводчиков «Попутного ветра» сложилась по-разному. Анатолий Найман остался в СССР, Александр Янов через несколько лет после публикации уехал в США, где стал известным историком и политическим публицистом.

Жале попыталась было вернуться в Иран после свержения шаха в 1979 году, но ей тут же пришлось снова бежать из страны вместе с мужем и сыновьями. На этот раз она уехала в Англию, где и умерла в начале нынешнего века.

Напомнил мне о Жале месяца два назад таксист-иранец в Лейпциге, родившийся уже в Германии в семье беженцев от Хомейни. Почему-то я спросил, знает ли он такую поэтессу – Жале. Я назвал только это имя. А тот в ответ: «Да, я знаю Жале Исфахани». Оказалось, что у иранцев в Лейпциге есть небольшой кружок любителей поэзии.

Как ужаленный, я кинулся искать сборники стихов Жале у букинистов. Единственный экземпляр «Попутного ветра» нашелся в Тбилиси. К счастью, в Тбилиси у меня есть студентка-киевлянка по имени Анастасия, она и купила книгу. Точно такая же, как та, что сгорела на складе «Чердак», она лежит передо мной на столе. Пусть с чужой владельческой пометой – «Дьякова». Спасибо вам, госпожа Дьякова, что решили расстаться с этой книгой.

Никого из делавших эту книгу нет на свете.

«Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идёт, и плачет, уходя».