Катерина Гордеева (28 февраля)

Всем привет!

С нового года пришли три письма от Жени Беркович, и каждое – страшнее предыдущего. Женя долго молчала, но больше, видимо, сил нет: Женьку перевели из барака, где она сидела со всей своей бригадой, в другой, где постоянно работает камера: Женя 24 часа под наблюдением. Пять дней в неделю Женю обыскивают, звонки – это мера для всех «политических» в колонии – сократили до одного в месяц.
Один. Звонок. В месяц.

Речь даже не о поздравлениях с «прошедшими и наступающими».

А о том, что у Жени нет возможности узнать, как себя чувствует её оказавшаяся в больнице младшая дочь. И жива ли её очень старая и стремительно сдающая бабушка.

Из бытовых подробностей:

— запрет садиться на койку с 6.00 до 22.00, душ на 90 человек, который работает 20 минут в день. И кто-то борется за возможность помыться, а кто-то плюет и не моется.

— ограничение на одно термобелье для человека в ГОД

— запрет на разрезание колбасы, от палки можно откусывать

Этот тупой, жестокий, бессмысленный список можно продолжать бесконечно.

И тоска и безнадёга, которая подступает к горлу, о чём Женька теперь может писать только в письмах: все записи и наброски, все блокноты у неё изъяли, добавив к этому полный запрет на участие в любой самодеятельности.

Не знаю, приводит ли такое унижение к перевоспитанию или каким там задачи ставит перед собой система. Но так-то говоря, это – пытки.