Наталья Громова, Израиль (24 февраля)

Все начиналось постепенно. У них так всегда бывает.

У Сталина — длинный разбег в виде НЭПа, передышка, иллюзия нормальности. А потом — «великий перелом», коллективизация, из каждой радиоточки — истерическое «война, война».

У Гитлера — тоже постепенно. Нас притесняют. Нас унизили. Верните Рейнскую область. Отдайте Судеты. Мы только восстанавливаем справедливость. Мы за мир. И вдруг, хлоп , под эти разговоры начинается Вторая мировая.

У нас тоже все начиналось медленно. Но по-настоящему понеслось с 2014 года.

На Майдане в Киеве думали, что сражаются с Януковичем. На самом деле — с Путиным. По злобности телевизора это было ясно сразу. А потом — Донбасс. Крым.

В музее, где я тогда работала, одна поэтическая, утончённая дама обзванивала подруг и кричала в трубку:
«Теперь он наш — волошинский и цветаевский Крым!».

Она наливала себе шампанское и чокалась с кем-то по телефону. Это было отвратительно.

Разговоры не работали. Объяснения не работали.

Во мне поднималась такая ненависть при виде этой сплошной лжи, что я боялась ходить на работу.

После возвращения из Киева меня всерьёз спрашивали, не боялась ли я там говорить по-русски.

Мозги уже были промыты.

Это были музеи и библиотеки. Писатели и поэты. Центр Москвы.

Сколько было сказано, написано, выкрикнуто — всё напрасно. Те, кто понимали, понимали тихо и без иллюзий. У остальных стекленели глаза при слове «Украина».

Все надвигалось неотвратимо.

Перед самой войной вдруг появилось множество культурных, плачущих дам о судьбе Донбасса. Они писали, что присоединение — это правильно, и этим всё ограничится. Некоторые успели съездить на душеспасительные конференции в занятые Донецк и Луганск.

А, когда началось полномасштабное вторжение, они не прозрели. Они начали искать новые оправдания.
«Не бывает же, чтобы одна сторона была виновата… Там тоже жестокость… Там такое…»
Это «такое» им кто-то где-то сообщил.

Меня уже не так пугали простые люди, что с них взять.

Но вот эти интеллигентные, воспитанные на правильных книгах, пишущие о Цветаевой, Мандельштаме, Пастернаке, Толстом — почему они приняли войну как родную?

Тогда я поняла: культура сама по себе ни от чего не спасает.

Если она не встроена в этику, в личное мировоззрение, это всего лишь наряд, удобный для выхода в свет.

Война началась не в тот день, когда полетели ракеты. Она началась раньше, когда присоединили то, что уже было частично захвачено. Обречённость и понимание неизбежности пришли тогда.

Неделю после вторжения власть выжидала. Подписывались письма. Люди ещё открыто писали на стенах, на снегу, в фейсбуке протесты против войны. Я тогда ещё думала: да, аресты, винтят, но вдруг возникнет идея всеобщей антивоенной забастовки.

Но разобщённость оказалась страшной.
И начался тот самый булгаковский бег, в который я попала через неделю после войны. Бежали молодые мужчины, ожидавшие мобилизации. Бежали семьи.

Меня поражало другое: сколько людей пытались приспособиться, найти в происходящем новую нормальность.

Я бесконечно преклоняюсь перед подвигом украинцев и тех, кто воюет, и тех, кто живёт под обстрелами. Они сохраняют для меня веру в непоколебимость человеческого достоинства, о котором либо не знает, либо забыло слишком много моих бывших соотечественников.

Вопрос остаётся прежним: как с этим жить?
Пока — только по Франклу: делать свою каждодневную работу и пытаться уменьшать количество зла. Хотя его стало в миллион раз больше. Война выпустила наружу самых отвратительных чудовищ.

И загнать их обратно будет очень трудно.