Alex Grigoryev

Уроженец Екатеринослава (Днепр) Виктор Кравченко в 1944 году бежал на Запад. От предыдущих беглецов его отличало то, что он не был сотрудником спецслужб и занимал важные посты, общаясь с такими людьми как Микоян, Орджоникидзе, Каганович и даже Брежнев.

Кравченко мудро не рассчитывал на защиту правительства США (тогда советского союзника), а передал себя «под защиту американского общественного мнения». При этом он принципиально отказывался рассказывать о каких-либо военных и технических секретах СССР. В заявлении, опубликованном журналом Time, Кравченко подчеркнул неестественность союза западных демократий с советской тиранией и предупредил Запад о том, что советская внешняя политика – это двуликий Янус.

В 1946 году Кравченко опубликовал мемуар «Я выбрал Свободу». Эффект от книги оказался столь значительным, что СССР в первый и последний раз подал судебный иск на западного автора, обвинив его в клевете. Дело разбирал французский суд, Кравченко процесс выиграл (я когда-то пересказывал мемуары испанца, который выступил свидетелем со стороны Кравченко на этом суде).

Из книги Кравченко:

«Советская иерархия не нуждается в особых аргументах, чтобы воздействовать на мнение партии. Единственно, что мы знали наверняка, это то, что наша страна исключила себя из кровавой войны, опустошавшей Европу и это казалось делом достойным благодарности. Более того, мы получали кое какую прибыль от войны — половину Польши, Бессарабию, позже три прибалтийских республики — как награду за нейтралитет Кремля.

Мало кто из нас предвидел, что Россия будет так же брошена в огонь и что ее материальные и человеческие потери будут большими, чем у всех остальных народов, вместе взятых. Мы считали несомненным, что сражающиеся страны с течением времени обескровят себя, оставив СССР действительным хозяином Европы. Политическая формула гласила, что пока капиталисты дерутся, мы будем усиливаться, вооружаться и использовать военный опыт других. Когда капитализм и фашизм ослабят друг друга, мы, если это будет нужно, бросим на весы истории двадцать миллионов вооруженных до зубов людей; к этому времени революции во многих странах Европы перейдут из теоретической в практическую стадию.

Эту циничную точку зрения наши вожди называли «большевистским реализмом». Некоторым из нас она казалась позорной и постыдной. Роль гиены, подбирающей кости мертвого континента была противна нашим моральным устоям. Мы предпочитали романтизм ранних революционных годов.

Хотя все приняли дружбу с нацизмом наряду с усилившимися нападками на другие европейские страны, я могу утверждать, что не было никакого энтузиазма по этому поводу. Наши политические митинги, на которых ораторы из центра объясняли новое положение, казались напряженными и смущенными. Это было особенно верно после того, как СССР напал в ноябре на Финляндию. Когда Давид борется против Голиафа, даже друзья Голиафа чувствуют невольную симпатию к мужественному маленькому Давиду. Как мог простой рабочий на наших массовых митингах верить, что слабая, маленькая Финляндия могла, неспровоцированная, напасть на своего колоссального соседа? Тот факт, что мы заплатили сотнями тысяч убитых, раненных, обмороженных и военнопленных за узкую полоску карело-финских болот увеличивал чувство стыда.

В свете будущих событий одно должно быть ясно: Сталин вступил в свой сговор с Гитлером серьезно. Если бы Кремль имел в виду, что нам в конце концов придется воевать против Германии, какая-то часть существовавшей ненависти к нацизму была бы сохранена; наша антифашистская пропаганда не была бы так полностью превращена в «антиимпериалистическую» (т. е. антибританскую и антиамериканскую). Во всяком случае более доверенные партийные чиновники в Кремле, многих из которых я близко знал, предупреждались бы о продолжавшейся опасности нацизма. Ничего подобного не случилось. Наоборот, каждый шепот против Германии, каждое слово симпатии к жертвам Гитлера, расценивалось как новый вид контрреволюции. Французские, британские, норвежские «поджигатели войны» получали «по заслугам».

Теория, что Сталин просто «выиграл время», лихорадочно вооружаясь против нацистов, была изобретена много позже, для прикрытия трагического просчета Кремля в доверии к Германии, это было такое противоестественное изобретение, что о нем мало говорилось внутри России во время советско-германской войны. Только после того, как я оказался в свободном мире, я слышал, как оно серьезно обсуждалось и как ему верили. Это была теория, которая игнорировала наиболее показательную сторону соглашения Сталин — Гитлер: экономические соглашения широкого масштаба, которые выкачивали из СССР те самые продукты и материалы, которые были особенно нужны Гитлеру для войны.

Несомненно, советский режим не использовал полученной передышки для того, чтобы эффективно вооружиться. Я стоял достаточно близко к промышленности, работавшей на оборону, чтобы знать, что после пакта военные силы ослабели. Общее чувство, отражавшее настроение высших кругов, было таково, что мы можем позволить себе чувствовать себя в безопасности, благодаря государственной мудрости Сталина».

В США Кравченко обнаружил, что советская ложь приобрела невероятную популярность на Западе: «Медленно и с глубоким недоверием я был вынужден понять, что те, кто пытаются говорить хоть какую-то правду о тирании Сталина, кто выступает в защиту русского народа и против его угнетателей, обычно не принимается в расчет, их даже называют «антирусскими». Я обнаружил, что мое решение бежать в свободный мир и использовать свободу для зашиты моего народа не будет столь простым, как казалось на расстоянии. Я обнаружил, что меня будут осуждать и высмеивать те самые иностранцы, с теплыми сердцами и высокими убеждениями, на поддержку которых я рассчитывал».

Кравченко опасался за свою жизнь – в архивах Venona есть документы, показывающие, что за ним постоянно следили советские агенты. В 1966 году он был найден мертвым в своей квартире с пулей в голове – далеко не единственный советский перебежчик, погибший при странных обстоятельствах.