Денис Драгунский. ОДНУШКА В ПАНЕЛЬКЕ

— Я неверующая, – сказала Наталья Алексеевна.
— Да? – удивился Николай Сергеевич.
Было видно, что он хочет добавить: «Теперь, здесь – неверующая? Как странно».

Она всё поняла и ответила, словно бы слышала его мысли:
— Да, именно теперь, именно здесь. Когда у меня все было хорошо, когда разные мелкие удачи были, я верила. Даже иногда ве-ро-ва-ла. «Спасибо, милый Боженька. Ты добрый. Ты меня любишь». А теперь – зачем верить в злого хозяина? Ну его.

Она замолчала и посмотрела на свои худые ноги в дешевых, но зато очень чистых больничных тапочках.
Разговор шел в обширном и светлом холле на пятом этаже. Дверь на лестницу. Три лифта. Стеклянная дверь в столовую. Направо – женское отделение. Налево – мужское.

Они подолгу сидели рядышком на серых дерматиновых креслах. Разговаривали. Но чаще молчали.
Они познакомились месяц и две недели назад.
Обменялись диагнозами.

У обоих – ничего хорошего. Prognosis pessima, как писали старинные доктора. Особенно обидно это было теперь. Именно теперь, когда чуть ли не девяносто пять процентов того, что еще тридцать, двадцать, даже десять лет назад считалось смертным приговором – теперь если не излечивалось совсем, то уходило в стойкую многолетнюю ремиссию. А там, глядишь, года через три еще какое-то средство найдут. Не надо печалиться, вся жизнь впереди.
Им не повезло. Они попали в эти несчастные пять процентов.

«Кто-то должен туда попасть, – думал он. – Кто-то должен оказаться в самом низу пирамиды. Стать дворником. Нищим. Бомжом. Кто-то должен стать грешником, через которого в мир придут соблазны».

— Помните Евангелие? – Это он говорил уже вслух, своей новой знакомой. – Соблазны должны прийти в мир, но горе тому, через кого они придут… Но почему такая судьба? Да, кто-то должен попасть в эти роковые пять процентов, – продолжал он. – Но почему именно мы?

Она, новая знакомая, то есть Наталья Алексеевна, недовольно мотала головой. Она не любила духовность и мистику.
Ей было всего сорок шесть лет. Ему тоже. Они были почти точные ровесники. Две недели разницы.

Николай Сергеевич пытался сообразить, вычислить: а вдруг именно тогда, когда они родились, или когда матери носили их во чреве – что-то случилось. Тайные ядерные испытания. Или утечка отравляющих веществ.

— Ну даже и допустим, – зло улыбалась Наталья Алексеевна. –Какая разница? Надоело!

На самом деле она на него не злилась. И он на нее тоже. Они уже привыкли друг к другу. В столовой ели за одним столиком, и подолгу сидели в холле, разговаривали. Иногда даже пытались прогуливаться – маленькими шажками перед лифтом. Лечащему врачу это нравилось. «Движение, энергия, общение!» – говорил он, проходя мимо.

***

— Так что царствие небесное мне не светит, – сказала она.
— Неверующему там будет лучше, чем верующему! – вдруг возразил он.
— Это еще почему?
— Ну как ты не понимаешь! – три дня назад они перешли на «ты». – Верующий будет разочарован. Он-то надеялся, что будут цветы и пальмы, ручьи журчат, птички поют. А там, вполне возможно, будет однушка в панельном доме. Во дворе садик, клумба, три скамейки, и хорош. Где же райские кущи? Где львы и агнцы? Где хоры ангелов с лютнями? Не-а. Внизу «Пятерочка». Еще парикмахерская. Вот и весь рай.
— А поликлиника?
— Не надо. Там же «несть болезни, печали и воздыхания».
— Хм. А неверующие как?
— Неверующий думает, что смерть – это тьма, чернота, а потом ничто, которое он уже не в силах ощутить. Но вдруг становится чуть светлее – и он видит: лес, поляна, домик, корова, колодец, жить можно, какое счастье! Или та же однушка в панельке, о, какое чудо!

Она вдруг сказала:
— Я бы хотела потом оказаться в панельной однушке. С тобой.

Он сжал ее сухие холодные пальцы. Нагнулся. Попытался поцеловать.
Она выдернула руку, встала с кресла и медленно пошла направо. В женское отделение, в свою палату.

***

У нее был почти взрослый сын, с мужем она развелась давно, это был студенческий брак, родила на третьем курсе. К диплому разбежались. Сын приходил раз в неделю, приносил кучу гостинцев, что-то настойчиво бубнил доктору, уперев палец в пуговицу его халата. Кажется, даже совал конвертики – во всяком случае, Николаю Сергеевичу один раз показалось. Как выражалась Наталья Алексеевна, ее сын «женился в богатую семью». Рассказывала, что новая семья сына сначала не очень ее привечала, но вот теперь, в последние месяцы, все изменилось. Особенно после завещания. Квартира на Гончарной улице. Окна на реку. «Месяца три или даже полгода можно и потерпеть, – то ли вздыхала, то ли усмехалась она. – Зато семейная мораль на высоте!»

У него была жена. Он заранее переписал на нее квартиру – потому что там были две дочки, одна от предыдущего брака, а другая – еще старше – внебрачная, но, как бы это сказать, «признанная», то есть с его фамилией; чтоб потом не было лишних склок. Хотя обе давно жили за границей – кажется, в разных странах – и не объявлялись. Наверное, они и не знали, что их папа умирает. Наверное, они не любили папу. Да и за что его любить? За то, что заделал ребеночка и не женился? Или за то, что вдруг бросил маму на десятом году совместной жизни, оставив дочку-первоклассницу? «Сейчас меня знать не хотят, а как помру – налетят», – ворчал он.

— Почему ты такой злой? – спрашивала Наталья Алексеевна.
— Я не злой. Я умираю, – отвечал он. – А главное, я люблю тебя. Вместо всех остальных. Я умираю, у меня мало сил. У меня любви больше ни на кого не осталось.

Почему? Кто ж знает. Почему он восемь лет назад вдруг разлюбил свою прежнюю жену – красивую, добрую, умную – и влюбился в нынешнюю? А потом снова-здорово?

***

Отдал жене квартиру, но все свои деньги пока оставил себе. У него были какие-то депозиты и счета, он все время залезал в свой смартфон, смотрел, как там дела, иногда гонял деньги туда-сюда и даже получал какую-то выгоду. Наталье Алексеевне было смешно смотреть, как он наивно радовался этому.

***

Жена к нему приходила три раза в неделю.
Он боялся, что жена будет задавать разные вопросы, если увидит Наталью Алексеевну рядом с ним. Но пока всё обходилось.
Нет, он не боялся, конечно. Чего уж теперь ему бояться. Но было бы неприятно. Странное дело, но ему и в голову не приходило, что он – предаёт свою жену, вроде бы любимую и прекрасную, с которой он прожил уже восемь лет, это был второй брак. Почему? Жена вела себя безупречно, заботливо и ласково, но в ее глазах он видел холод и легкий страх пополам с отчуждением. Ему казалось, что она смотрит на него как на мертвого.

Наверное, это ему только казалось, и вообще он был кругом неправ. Потому что вдруг влюбился в тощую и предсмертную Наталью Алексеевну.
Она влюбилась в него тоже. В такого же облысевшего и изможденного.

***

Поэтому они договорились, что умрут вместе.
Они уже очень ослабли. Ясно было, что скоро.

Это была частная клиника. Николай Сергеевич заранее договорился с главным врачом, что в самые последние дни их положат в одной палате, рядом. Главврач в принципе был не против. Он только спросил:

— А как я объясню родным и близким? Вашим и её?
— Объясните, что здесь вот такая реанимация. На две персоны. Другой нет.
— Хорошо, попробуем.

Но Николай Сергеевич не успел сказать об этом Наталье Алексеевне.
Как только его прикатили в кресле-каталке из приемной главврача в отделение, его тут же вызвали к лечащему.

***

Тот пожал ему руку. Николаю Сергеевичу противно было видеть свою морщинистую лапку в свежей и мясистой пятерне врача.
Врач зачем-то пустился в теорию.
Сказал, что единой болезни – от которой он умирал, и Наталья Алексеевна тоже – на самом деле нет. Нет такой, как бы это понятнее выразиться, строго очерченной нозологической единицы. Чтоб, как положено, этиология, патогенез, течение, исход. Тридцать и даже двадцать, даже десять лет назад под это понятие подгребали все на свете. И продолжал:
— Точнее, это нам сейчас кажется, что подгребали, потому что тогда не умели различать! – врач поднял палец и разложил на столе бумаги с таблицами и столбиками цифр. – А потом стали выделять разновидности, и лечить их по-разному… С разной степенью успешности. Мы с коллегами иногда думаем, что внутри одного типа в конечном итоге окажется столько же разновидностей, сколько на свете есть пациентов…
— Короче, ну! – чуть не крикнул Николай Сергеевич, и тут же смутился: – Извините, бога ради.
— Короче, так, – сказал врач. – Ничего страшного, не надо извиняться, я понимаю ваше состояние. Короче, я адресуюсь к вашей стойкости и мужеству, – и вдруг засмеялся: – Против всех прогнозов, вы вдруг показали улучшение. Вот, вот и вот! – он стал водить пальцем по цифрам на бумагах. Кажется, вы выходите в ремиссию. О чудесном исцелении мы, конечно, говорить не будем, чудес не бывает, но внезапная и, кажется, надежная ремиссия налицо. Полагаю, что буквально через пару дней, ну, максимум через неделю мы сможем перейти на амбулаторное лечение. Точнее даже, на наблюдение! Я сообщу в бухгалтерию, вам вернут то, что вы внесли авансом.
— Ага. Скажите, а как больная Полякова Наталья Алексеевна?
Врач засмеялся:
— Мне кажется, вы так и не поняли, что я вам сказал! Повторить? Вы выходите в стойкую ремиссию. Выздоравливаете, если по-простому. По слогам сказать? Понятно?
— Как больная Полякова? – переспросил Николай Сергеевич.
— Как, как… Никак. Все так же. Prognosis pessima.
— Не надо возвращать деньги. Оставьте меня с ней. Я заплачу, сколько надо будет. У меня достаточно денег.
— Это к главному – сказал врач.

Наверное, он давно разучился удивляться.
Он просто вызвал нянечку – отвезти больного назад в палату.

***

Выкатившись – вернее, будучи выкачен на кресле-каталке из ординаторской – Николай Сергеевич с изумлением понял, что не чувствует внезапной радости. Счастья избавления. Восторга от возможности прожить еще пять, семь, десять лет, а то и больше. О, как он мечтал о таком чуде. Ему часто снилось, что он просыпается здоровым, а когда просыпался по-настоящему, то чуть не плакал от тоски и досады. А сейчас – как-то не впечатлило.
«Главное, – думал он, – чтобы никто не узнал, что я почти что выздоровел». Никто – то есть ни жена, ни Наталья Алексеевна.

***

Она, кстати, рассказала, что сын – вернее, родственники жены сына – достали ей новое голландское лекарство. Совсем новое, очень дорогое, с коротким, звонким, но совершенно не запоминающимся названием. То ли «Спунс» то ли «Нупс», то ли «Кнунс».
«Наверное, у меня уже мозги садятся», – грустно думал Николай Сергеевич.
Через неделю он почувствовал себя хуже. Ноги стали совсем как не свои. До туалета добирался по стеночке. А потом и вовсе никак.

***

— Опять-таки адресуюсь к вашему здравому рассудку и мужеству, – говорил врач Николаю Сергеевичу. – Мы надеялись. Мы не просто надеялись. Мы были почти уверены. У нас были все основания для уверенности! – он стал водить пальцем по результатам анализов. – Вот, вот, и вот. Благодать! Какая хорошая динамика! А теперь – вот! Сами видите. Почти что катастрофа. Все как было и даже хуже.
— Больная Полякова, она сказала мне, теперь проходит курс «Нупса», или «Спунса», что-то голландское, забыл…
— «Снапс» называется, – сказал врач. – Жуткая новинка. Дикие деньги.
— Вот! – обрадовался Николай Сергеевич. – Не в деньгах дело. Деньги есть.
— Не в деньгах дело, – строго кивнул врач. – Да, «Снапс», первое, о чем я подумал. Увы. У вас совсем другой генетический профиль. Для вас этот хваленый «Снапс» как сода. Как физраствор.
— А больной Поляковой он подходит?
— Кажется, да.

***

Румянец потихоньку возвратился на щеки Натальи Алексеевны, и кожа стала глаже, и пальцы словно стали наполняться жизнью.
А Николай Сергеевич совсем сдал. Дышал часто, и теребил край одеяла иссохшими пальцами.
— Давай не будем прощаться, – шепнула она, заглянув в его палату.
Она была одета уже по-городскому. Сумочка, зонтик. Сзади маячила какая-то фигура с двумя спортивными сумками. Сын? Нет, не сын, сына он видел и запомнил. Наверное, водитель. Её сын ведь «женился в богатую семью», наверное, у них машина с шофером.
— Как знаешь, – он стал смотреть в потолок.
Она послала ему воздушный поцелуй, повернулась и вышла.
«Господи, Господи! – думал Николай Сергеевич. – Выходит, права она была, моя последняя любовь. Прости меня, Господи, за такие пошлые красивости, и за такое кощунство. Рече безумец в сердце своем: несть Бог! Ну а ежели реально посмотреть, ну как в Тебя верить, злой хозяин, и, главное, зачем? Последняя мечта у меня была, умереть рядом с Наташей… Ты меня испытывал стойкой ремиссией, почти что выздоровлением. Я выдержал испытание, я не ушел, я остался с ней. А что теперь?»
— Ты, вообще, в своем уме? – грозно спросил его Бог. – Что ты несешь? Ты что, хотел бы, чтобы Наташа умерла? Обязательно с тобой рядышком? В этом, что ли, и состоит твоя последняя любовь? Так, что ли? А?
— Нет! – закричал Николай Сергеевич. – Нет! Никогда! Не надо! Вылечи ее совсем! Я люблю ее, пусть она живет! Долго и счастливо!
— То-то же! – сказал Бог и перестал виднеться.

***

— Доброе утро! – сказала Наталья Алексеевна. – Температуру меряем!
— Это ты? – Николай Сергеевич едва узнал ее в белом халате.
— Все равно мы будем вместе, – сказала она. – Я сюда сестрой устроилась. У меня сестринский диплом, еще с института, с военно-медицинской кафедры. Посмотрим. Подождем.
— Чего подождем? – не понял Николай Сергеевич.
— В крайнем случае, однушка в панельке всегда наша.